нету смерти и нет прощения
лишь полет сквозь ледовый бред
сквозь циничные воплощения
страшной цели, которой нет.
ганс зиверс — гарпия. [22:22]
***
Децеллюляризация сердца Хван Хенджина была утомительной и красочной. Он делал все сам, поэтому вместе с кусочками крови вытащил сострадание. Феликс сказал, что так даже лучше, поэтому Хенджин не расстроился. Хенджин теперь вообще мало расстраивается. Он скомкан как листочек из передробленных в муку костей. В сочленениях пахло разбухшей таблеткой от кардиомиопатии. Наверное, даже хенджинов скелет лелеял болезненность. Хенджину было уже все равно.
Феликс мотал ногами, укутанный в январский снег. Сзади фырчала лошадь, будто ее доставали призраки или феи из наркотических трав. У Феликса звенели уши. Он мочил светлый мех тёмно-синего пальто, изображая ангела. Хенджину казалось, что получилось у него отвратительно. Феликс улыбался, и щёлкал языком от боли заледеневших колец, которые обжигали пальцы. Ему было весело — или просто так казалось.
Поле было заснеженным и очень низким. Под ногами лопались схватившие осенний кислород цветы, уже давно увядшие. Будто младенческие трупы они были незаметными и тихими. Они, наверное, даже не заметили как погибли. Хенджин им благоразумно завидует.
Феликс смеялся, и перезвон его распевки диафрагмы перекричал миллиарды камней в серьгах. Хенджин улыбнулся, как только тот на него посмотрел. Погибло новое солнце, а луна забыла воскреснуть. Как жалко.
Феликс упал лицом в снег, пытаясь добежать до Хенджина. Он лежал недолго, но достаточно, чтобы захотелось спрятаться. В нем звучала невинность, взрощенная на могильной плите.
Феликс вытащил лицо из снега, опираясь куда-то в глубину руками. Его лицо расцеловал холод, а кожа отблагодарила красным, нездоровым румянцем. На его ресницы налипли снежинки, падающие с тухловатого и серого неба. Феликс не смеялся, но разглядывал красный снег. Из носа текла кровь.
Хенджин терпеливо ждал. Его руки уже пришиты друг к другу. Пусть не по-настоящему, пусть не видно. Но они вряд-ли помогут Феликсу встать, если тот захочет их отрезать.
— Хенджин, ты никогда не думал, что дома бывает скучно? — Феликс встал на колени, под снегом скрипели его туфли, будто набитые шелкопрядом. — Анна постоянно моет пол, Эдвард жжет тряпки вместе с прошлогодней травой. Иногда мне их жалко. Как думаешь, если бы мы тащили всех не в манор, а, ну, например, в это же поле, это бы упростило им быт?
— Ты озадачен только трудом слуг?
Хенджин стоял все так же жалко и величественно одновременно. От него несло спиртом и весь он был вычищенный и опрятный. Кукла, набитая ватой, — вот что о нем могли сказать другие. Феликс бы посмеялся. Он знает, что в Хенджине вовсе никакая не вата, в нем нечто более бездушное. Пустые органы, к примеру.
— Что? Нет конечно! — Феликс улыбался, а по его зубам скатывалась кровь. Он глотал так громко и радостно, что хотелось блевать. Только вот нечем. — Я увидел, что кровь такая красивая на снегу. Она красивая всегда, особенно твоя, но все же… На плитках дома она выглядит не такой. На снегу она будто обретает что-то новое, чего не было раньше. Я хочу перенести кого-нибудь сюда.
Хенджин спрятал руки в шерстяное пальто. Его колотило, но ещё не так сильно, чтобы проситься обратно.
— Как хочешь.
Феликс улыбнулся снова, всполошил снег и подбежал, спотыкаясь через шаг. Он подошёл так близко, что его металлическое дыхание резало воздух. Хенджин был рад, что лёгкие больше не работают. Он огладил тонкую хенджинову шею, прошёлся ногтями по сухожилиям и поправил пелерину, накинутую на плечи. Прошептал, будто готовил страшное откровение, разрезая языком пространство:
— Ты такой странный. В тебе ничего нет, почему же ты вечно мёрзнешь? Это из-за крови, которой я тебя наполняю? Неужели тебе не нравится?
Его светлые брови хмурились, а сам он ухмылялся будто было весело.
Боже. Хенджина сейчас прикончат.
— Нет, это не так. Просто трупное окоченение — мой верный спутник, Феликс.
Хенджин схватил его за пульсирующие пальцы. Если бы его кожа что-то чувствовала, он бы зашипел от острых игл на внешних сторонах колец и перстня. Феликс пригладил его волосы рукой, осматривая лицо как огненное всполошение. Он искал или прятал? Помнил ли он вообще, что когда-то с ним сделал?
— Ты такой красивый. Каждый раз, думая, что я мог оставить твою красоту увядать или твоей душе гнить, я хочу убить любую возможность, которая бы разрешила мне это. Поэтому Эндри больше не работает с нами… Ты помнишь? Твой первый кубок с кровью. Мне было тебя так жалко… Ты, невинный, хрупкий, с костями наружу, глотал ее и ревел. Помню, как твои глаза вечно смотрели на ее одеяние, которое ты попросил вывесить напротив кровати. Зачем, Хенджин? — Феликс вздохнул, будто ложкой помятой памяти постучал по собственным мозгам. — В прочем, это уже неважно. Ты мёрзнешь, поехали домой. Анна наверняка уже прибралась.
Феликс скользнул рукой по его щеке, притянулся ближе, скрипя снегом. Отдалился так же быстро, как и приблизился, подозвал лошадь свистком, посмеялся с ее ржания и уселся в седло. Протянул руку, красную от холода.
— Идём.
***
Мясо скрипело на феликсовых зубах, а Хенджин слышал реквием. Наверное, его зубы были как орга́н, а глотка — скрипка. В этом была своя мелодичность. Пускай животрепещущая и жестокая, пускай кромешная и пробегающая до клокотания пустых вен. Интересно, что там двигается? Дурашливые представления навевали теплую тоску. Хенджина грел камин и Феликс в нескольких метрах.
Комната была красивая. Гобелены на стенах и позолоченные рамы, треск худых дров заглушал звон в ушах. Каменные пластины испускали холод, но он уже был сожран теплом. Было тоскливо ровно в той же степени сколько и уютно.
Хенджин упирался щекой в кулак, сидя на вычурном диване. Феликс глотал мясо и трещал о чем только вспоминал. Хенджин думал, что у него совершенно пустой мозг, зато язык сильнее сердца. Феликс не умрет, потому что он, язык, волшебным образом сможет ещё и качать кровь.
Снегопад за окном будто пытался поглотить его глаза. А Хенджин не отказал бы, ему только попросить нужно.
Но он не уверен, что Феликс не вздёрнет небеса на виселице.
—… и когда маркиз сказал это — королева рассмеялась! Я давно не видел ее такой радостной после смерти принца Альберта. Ах, могло ли это быть вежливым враньём? Вдруг ей было невесело? Я бы не засмеялся. Знаешь, Хенджин, если бы ты умер… Я бы спустился за тобой в ад. Как думаешь, Гарец смог бы отвезти меня в царство мертвых? — Феликс давился ужином и смеялся. Если бы Хенджин не знал, он бы сказал, что Феликс кроме как хохотать ни на что другое не способен.
— Он хороший конь. Может быть и отвёз. — Хенджин раскатал волосы с виска по пальцам. Белокурость смерти трещала ему о костлявой миловидности.
Феликс резко, но с чудесатым изяществом дошел до него. В комнате было пусто — Анна ушла на первый этаж как только отдала ужин с унылой бутылью. Феликс ругал ее об отсутствии красоты, но с доброй улыбкой. Была ли она настоящей? Был ли Феликс настоящим?
Хенджин больше не задаётся этим вопросом потому что отсутствие желудочного сока ощущается странной пустотой в животе.
Он попал сюда странным вечером. Дела в юридическом бюро шли плохого, он не мог позволить себе купить новую шинель и ходил с дырявыми рукавами вторую зиму. А зимы были будто прокляты метелями и снегопадами. Хенджин молился на язычников и Христоса за хорошие ботинки, втянувшие в себя тепло и хранившие его будто под медным тазом.
Феликс тогда развлекался на улицах, хохоча с помирающей псины. Он гладил ее рукой, облаченной в белую перчатку. Одетый тепло, солидно, в окружении двух высоких мужчин с короткими бородами. Они стояли точно марионетки, а Феликс тянул их тела, привязав нити к ресницам. Стоило ему прошептать что-то и моргнуть пару раз как те свернули дворняжке шею. А он смеялся, так звонко, что сравнить было не с чем. Феликс был красивым и уродливым одновременно. Мать, ещё до того как ее забрал голод, говорила: «Люди с темной душой, стараются выглядеть ярко. Это их дихотомия.»
И Хенджин был с ней не согласен.
Даже стоя далеко, за несколько конфетных лавок, он чувствовал и видел тот смрад, которым был окутан Феликс. Он горел гнилым зелёным. Волной сбивающий аппетит и желание видеть.
В тот день Хенджин умер у себя дома. Менингит давно мешал ему читать, а не умеющий воспринимать документы юрист никому был не нужен. Его мозг пожирала гниль, а Феликс, видимо, добил его основательно. Тогда ему впервые стало тепло.
Оказалось, Феликс просто его поцеловал.
— Хенджин?
Хенджин проснулся. Или был вздёрнут. Тут как посмотреть. На него смотрели феликсовы глаза. Не Феликс, нет. Что-то другое, мягкое как кошачий живот. Хенджин так давно не видел в нем той мягкости, на которую взглянул в тот момент возрождения. Его же тогда точно убили. У него даже пустая могила есть. И люди приходили, хлюпали носами, а потом соседствовали с его плитой. Хенджин их даже не знал, — или забыл.
— Хенджин! Ну где ты гуляешь! Я же здесь! — Феликс трескался в дорогой одежде. В нем шумела съеденная еда, которая ничего не значила. Даже набив скорлупу ватой цыпленок не вылупится.
— Скоро двадцать второе… — отрешённо сказал Хенджин, смотря куда-то через Феликса. Во мрак, скорее всего. Он был теплым.
Феликс как-то мгновенно успокоился. Достал из серебряного портсигара папиросу, схватившись за мундштук прикурил от канделябра, стоявшего недалеко от дивана. Уселся на другой конец и с какой-то черствой меланхолией прошептал, выдыхая дым:
— День возрождения? Хотя тебе почему-то нравится называть это днём смерти. Странный ты. Обычно все ищут что-то вечное.
— Разве смерть это не самое вечное, что у людей есть?
— Ты не человек, — Феликс сказал это низко и серьезно. Вся его игривость выходила с первостепенным запахом табака из лёгких. — Люди не имеют того, что имеешь ты.
— Тебя? — Хенджин усмехнулся, а Феликс на секунду забыл каково это — иметь мозг. Окурок тлел в его пальцах подобно тонкому месяцу. Выдохнул, но Хенджин услышал гипертонкое в прорезях его десен: «Ты так редко улыбаешься».
— Меня тоже. Иногда я завидую твоей тоске. Я давно не помню, что это. Со временем я забыл как грустить, да и чувства в целом стали как дурной табак, — он посмеялся, чуть ли не задохнувшись в дыме. — Надо попросить мистера Белиала заказать что-нибудь получше. Вкус отвратительный.
Было ещё светло, но это наверняка рефлекс от снега. Солнца было не видно из-за железных облаков. Вид на заснеженный сад вызывал скуку. Хенджин живёт здесь третий год, хотя это может быть и не такой уж точной датой. Феликс постоянно читает газеты из разных годов. Он отвечал на это с глупой забавой:
— Застряв в сегодняшнем дне становится скучно. Когда я читаю что-то старое или выдуманное, я будто нахожусь и в прошлом, и в будущем!
Хенджин закусил губу. Было в этом что-то непосредственное, настоящее. Не то глупое веселье, которое Феликс выцеживал через горло, а действительное, крепкое как хороший алкоголь.
Он снял с себя жакет и закатал рукава накрахмаленной рубашки. Кинул окурок в камин и в комнате ещё сильнее запахло табаком.
Он оказался близко. Хенджин не заметил даже шороха, как тут же впечатался в спинку дивана. Под ними хрипели пружины. Может, это была хенджинова совесть. Феликс действительно был до странности красив. Свет падал на его лицо с придыханием, будто боялся быть жестоким. Его боялось даже пламя, а Феликс, наверное, ничего.
Он прошёлся пальцами по хенджиновой шее, держа ногти на укусах, словно старался нащупать пульс. Через его кожу проходило удовлетворение. Оно жглось расплавленной платиной, текло невидимой акварелью по ключицами, скатываясь к тазобедренным костям. Шуршал поцелуй, спрятанный в линию волос около лба. Феликс пах металлом и мольбой.
— Выпьешь из кубка? — шепот стал робким. В нем потерялся стержень, Феликс действительно стал мягким. Хенджин лежал с лицом не имеющим чувств, он такой давно. Он ощущался слегка пустым.
— Нет.
— Почему?
— Не сейчас.
Феликс прищурился. Цокнул, испугался сам себя и надел палантин жёсткости.
Его недовольство было таким же фальшивым, как и игра на пианино со сломанными пальцами. Выглядело мерзко, хотя Хенджин мог сказать, что другие находили в этом славное очарование.
И будто бы он действительно был собран из чего-то святого. Конструктор из разорванных ангельских крыльев, распадающихся на клыках. Какое дурное очарование.
Все же иногда хотелось в него плюнуть.
Заиграла музыкальная шкатулка. На дом обрушилась клеточная тень — или это Феликс разорвал себе кожу.
— Ах, очнулся.
И все его приятность как-то внезапно раскрошилась. Хенджин мог поклясться, что та скрипела под подошвой туфель. В нем резво дышала ярость и свобода, как если бы он проглотил нож и тот наконец-то проткнул ему трахею. И жадность текла, скатываясь обманчивостью под скулы. Он весь кособоко обнажился как проржавевший, но ранящий нож. Не от крови ли?
— Ты привел кого-то ещё. — не вопрос, лаконичный факт передёрнутый бездушием.
— Я думал про поле ещё неделю назад. Если бы он исхудал, его было бы легче везти.
Назвав Феликса животным Хенджин бы их оскорбил.
***
Феликсовы ноги тонули в снегу. В позвоночнике трещала метель, идти было сложно: одежда намокала и становилась тяжелее, а на голову давило осадочное чувство гипервентиляции. Феликс смеялся и звенел всем, чем только мог. Из его рта вырывался пар, он долетал до Хенджина запахом голода.
Лошадь все так же ржала где-то позади, привязанная к осиротевшему дереву. Все это действовало как пух в ушах, — почти ничего не слышно. На спине Феликса выделялись чужие позвонки, длинные сальные волосы и босые ступни, измазанные в грязи и крови. Феликс нес его, будто он был его мягкой игрушкой, которую он не хотел отдавать.
По чужому телу играла колыбельная. Она дробила зубы изнутри, поражая их клубком инфекций. Феликсу, наверное, нравилось.
Они шли недолго, поле и без того было пустое и безжизненное. Под ногами не хрустели даже хрупкие ветви сорняков. А Феликс звенел все громче и громче, и уже было непонятно — это его серьги, медный крест или пустой желудок, ставший металлургическим производством.
— Давай здесь.
Феликс скинул тело так, будто то действительно не заслуживало большего. Хенджину на секунду привиделось собственное лицо в осунувшихся щеках. Мужчину обжигал снег, он хрипел и дёргался.
Боже, ему же было больно.
— Феликс? — голос Хенджина как-то перевернулся. Откуда-то вплелись хрусты нервозности, давящие стыдом.
— М?
Феликс был ледяным. Он никогда не был таким. Даже умирая, Хенджин запомнил его теплым. А это пугало. Как вилкой в артерию, будто вата набухала около сердца.
А у Хенджина сердце давно белое, как хрупкие пчелиные соты. У Хенджина сердце давно обезличенное.
— Он живой.
— Да.
— Почему?
Феликс всегда был теплым. Его кожа грела. Он создавал иллюзию восхождения элементарных жизненных процессов. Он ел, спал, смеялся и бегал. Феликс говорил, что за безразличие отвечает Хенджин. Тогда почему он сейчас такой?
Феликс травил крыс и псин, он кидал грызунов в трупы, делая им дома из костей и мяса. В Феликсе всегда жалко билась человечность, только вот Хенджин спутал ее с жестокостью.
Все стало ясно до боли. Хенджину будто вставили склеры обратно, будто отмыли кристаллик глаза. Стёрли наваждение и странный трепет. Оказывается, насекомые могут прогрызать даже капилляры. Почему у Хенджина есть капилляры?
У Хенджина в теле есть пустые мешки из клеток, умерших слишком рано. И Хенджин не знает, хорошо ли то, что он помнит как голову противно лизала кровь в висках. Как трещало сердце от голода, как бились вены на шее.
Хенджин мертв.
Тогда почему так чертовски страшно?
Феликс всегда казался сумасшедшим и малость кровожадным. Хенджин никогда не умел подбирать слова к обликам, но теперь, кажется, выбрал идеальный.
Феликс свирепый.
До этого он всегда думал что Феликс душит людей или разрывает им горло ложкой. Хенджин думал Феликсу нравилось играть в смерть. Оказывается, его заводила игра в жизнь намного больше. Может, его руками и вовсе игралось что-то большее чем простая жестокость.
— Ты хочешь истязать его пока он жив. Почему ты не убил его? Его кровь была бы ещё свежей к тому моменту, и он…— Хенджин тараторил, будто на языке танцевало пламя. Будто спирт лежал в глотке, затаившись.
— Хенджин, — Феликс прервал его, обронив что-то в лёгкие. — это день смерти, забыл? Разве мы не должны преподнести что-нибудь живое?
— Я не выпью из его тела и грамма если ты сейчас же не убьешь его. К чему это, Феликс? Зачем тебе мучить его? Он же даже ничего не сделал!
Крик уперся в расширенные глаза. Ох, Феликс уронил в его лёгкие ярость.
Феликс засмеялся и это впервые показалось чем-то невинным. Он прикрыл рот ладонью и закинул голову, пока на волосы ссыпался снег.
— Хенджин… Ты всегда смотрел на меня так разочарованно, хотя лишь думал, что я убиваю их… А сейчас, приведя живого, ты такой злой. Я не видел твоих эмоций с момента смерти Эндри. Тебе и правда больше подходит жизнь, да? — Феликс услышал как мужчина хрипит, но лишь наступил на его голень, чтобы тот не уполз. Он шел ближе, медленно и жадно, будто обгладывая воздух. Хорошо, что Хенджину он давно не обязателен. — Ты никогда не был таким настоящим.
— Я буду таким же настоящим если ты сейчас его убьёшь. — Хенджин сморгнул, а на ресницах держался снег. Он не таял — целовал.
— Ты же знаешь, что я не могу. Ты давно знал, что я не вожусь с трупами. Зачем ты себя обманывал, Хенджин? Зачем ты убеждал себя думать, что ненавидишь меня только потому, что под особняком всего лишь умерло два десятка человек? Заставлял себя думать, что они умерли быстро. Думать, что я просто люблю останки их гниющих тел, по которым ползают мошки и клопы. Почему?
Хенджин молчал под хрипы и шепот Феликса. Из него вырвали что-то живое, что он хранил, запечатав под бездушием. А пустота как-то сильно разрослась, она стала ощущаться грузом. Будто Хенджина поместили в труп, — или труп поместили в Хенджина. А хотя, какая разница. Результат один и тот же. Хенджин мертв. Под ключицей раньше точно билось что-то. Может, канарейка. Может, болтающийся гвоздь на нитке.
Феликс ушел, а его холод все так морозил щеку. Хенджин смотрел и видел все слишком четко. До этого он никогда не смотрел как одежда Феликса теряет чистоту, поглощая кровь. До этого он никогда не смотрел как Феликс собственноручно поглощает жизни.
Феликс дотащил тело до ближайшего дерева с массивным стволом. Осенние листья чудом скрепившие себя с ветвями колыхались на ветру.
Хенджин смотрел пока метель открывала ему глаза, собирая волосы буяном.
И Хенджин видел как кровоточили раны на пробитых кистях. Видел как молоток скрупулёзно дробил кости, как Феликс высовывал язык, старательно выверяя сантиметры. А хрипы все слышались. Мужчина молился, проклинал, плакал, оплакивал. И вся феликсова чудовищность по мерзкому прилипла к чувству самообмана. «Зачем, Хенджин?» Хенджин не знает.
Хенджин ничего больше не знает.
Феликс пробил одну руку, потом другую. Правую ногу, левую. Он разрезал чужие щеки, а мясо скользило по его рукам. Он отрезал уши, сломал по хрящу на каждом. Забрался в его глотку с головой и вырезал язык. Улыбнулся, поворачиваясь. Он тряс им в руке, над чем-то думая. А потом пробил лоб гвоздем, вешая язык как картину.
Это самое отвратительное искусство на что он мог быть способен.
Он разорвал его шею руками, слизывая кровь.
Он повернулся и потерял улыбку где-то на половине. Шел быстро и больше никакой снег ему не мешал. Феликс танцевал на костях смерти и лизал ей спину, чтоб воткнуть клыки было легче. Он подошёл. Измазанный в крови. Схватился за хенджиновы щеки, оставляя отпечаток рук как самое дорогое, что мог позволить. И даже элитные камзолы не шли ни в какое сравнение его трепетом, который обошёлся бы в несколько вселенных если бы кто-то захотел его купить. Потому что Феликс глупый влюбленный мальчишка.
Он его поцеловал. Так просто и невозможно нежно. Будто боялся сломать лепесток, отщипнув от него корень. Будто погибающий мог с этим поцелуем вознестись и примкнуть к тайному священному царству. Феликс отдал все свои тайны через губы в хенджиново тело. Будто раскатал на человеческой, чужой крови собственный воздух, смешивая с кислородом железо.
Феликс отстранился рисуя что-то кровью на щеках Хенджина. Стоял так близко, что возможно планировал с Хенджином слиться во что-то одно. Во что-то, что если разделить останешься без ничего. Потому что первый вскроет себя серебром, а другой погибнет, увядая в собственной беспомощности.
Феликс шепчет ему в ухо страшное откровение:
— А теперь ты выпьешь все до последней капли, Хенджин, — он опустил голову на плечо, царапая ногтем острие атланта сзади шеи. — И у тебя никогда не было в этом выбора.
Тем же вечером у Хенджина были налитые кровью губы.
Вечером Хенджин ожил на несколько дней, чтобы Феликс убил кого-нибудь ещё по их прошествию.
