Закулисье

Леви дёргает за ручку, не стучась – он и так знает, что его ждут. Взору открывается просторная комната. Внутри темно, а воздух холодный, даже несмотря на теплую осень за окном. Солнце заходит за горизонт – здесь не видно ярких, последних лучей, так как сторона северная, но небо окрашено в фиолетовые, жёлтые и оранжевые тона. Осмотревшись, мужчина проходит дальше: под массивными сапогами, деревянный пол противно скрипит и нарушает гробовую тишину этого места. Леви чувствует, то – что-то противное и липкое на душе; быть неподвластным чужой волей, потеря контроля, страх потери. Но мужчина проходит дальше, по-привычке игнорируя, казалось бы и так каменное сердце. Шаги утихают – Аккерман останавливается у стола. – Я тебя заждался, Леви. Не в твоём духе опаздывать, – непринуждённым тоном произносит Эрвин, который сидит и пишет какие-то, то ли отчёты, то ли другую бумажную волокиту. Поздний вечер, мягкий свет лампы падает на профиль командира, волосы аккуратно уложены – как всегда безупречен. Его лицо выражает спокойствие, а взор направлен исключительно на сводки, при этом кажется, будто Смит сейчас не с здесь, а далеко так, неприступно, витает в своих мрачных мыслях. Давным-давно решивший всё для себя, лишь думает о последствиях. Леви злится – он не сможет донести, он проиграет, но он попытается сделать хоть, чёрт его побери, что-то. Потому не медлит с ответом и рубит с плеча: – Оставь красивые речи на другое время, Эрвин, – Аккерман серьёзно смотрит: губы сомкнуты в одну линию, а руки капитана скрещены у груди. Свежего воздуха в помещении становится катастрофически мало, накаленная атмосфера буквально сжигает весь кислород в помещении. Именно по потому, дабы не тратить остатки спасательного газа, оба мужчины практически перестают дышать. У Смита образ непоколебимости сохраняется, за исключением плотно сомкнутой челюсти, что рассеивает данную иллюзию. Ручка так и застывает в вертикальном положении. Не поворачиваясь, Эрвин делает глубокий вдох и после смотрит в глаза собеседнику: Смит чувствует фантомное давление в область спины, он имеет определенные ассоциации связанные с данным чувством – мозг подкидывает образ тяжкого груза ответственности, что нести ему до конца жизни, давящие ощущение, особенно возле сердца, тоже присутствуют, но никак не относятся к его роли главнокомандующего. Он просто знает, про что сейчас будет говорить его капитан. – Мой ответ по-прежнему нет, Леви, если ты об этом. Эмоции Леви выдаёт лишь хмурый взгляд, коим удосужил он своего командира. – Ты никуда не едешь, Эрвин, – Аккерман выделяет конец предложения. Леви больше ничего не говорит и Смит тоже не торопится с ответом, при этом, молчаливый спор продолжается меж двумя парами глаз, смотрящих друг на друга: железо, что омывается синевой океана. Около минуты длится сей шторм. – Напомню, что приказы отдаю тут я, – Эрвин невозмутимо возвращается к письму, будто сзади – его не готовы убить. – Я могу связать тебя прямо здесь. И прямо сейчас, – никаких козырей и рычагов давления перед этим человеком у Аккермана не находится, что ж – грубая сила всегда была надёжным спутником в непростой жизни капитана. Эрвин же тихо смеётся и отвечает: – Решил попробовать что-то новенькое? – Смит не может грубо отослать его, ссылаясь на субординацию и чёткий, солдатский приказ, и пока Леви атакует угрозами – Смит отбивается метким словом. Аккерман матерится сквозь зубы, почти шипит – рука грубо падает на стол, другая цепляет края рубашки Эрвина. Смит ожидал подобной реакции, потому не дёргает и глазом, лишь пристально смотрит на Леви, а у того в очках сталь, которой он готов сейчас же изрезать тело своего командира, до такой степени, чтоб тот не вставал в ближайшие недели две. – Ты мне зубы не заговаривай, так хочется сдохнуть? Я тебе все ноги переломаю, никуда не поедешь, Эрвин, ты не нужен на поле боя, – Леви произносит это так, что амплитуда громкости в его голосе качается с внушительной частотой, переходя со злобного шепота на притупленный крик. – Леви, – командир всё же решает остудить пыл Аккерман, с его уст имя звучит как мольба. Смит готов своей жизнью пожертвовать ради этой миссии, но отпустить при этом самого любимого человека будет сложно. Почти боится признаться себе в этом. Они оба тяжело дышат, Леви явно взбешён, а у Эрвина сердце разрывается – не только чувства волнуют его. Страшно думать о том, сколько товарищей погибнет. С такими мыслями нельзя оставаться один на один. Эрвин осторожно поднимает руку, смотря на серые глаза и непоколебимую сталь в них, заводит её за шею мужчины и кладёт на фарфоровую кожу. Прижимает Аккермана ближе, у того тело напряжённоё и весь он непоколебимый, до сих пор держит воротник, но не сопротивляется, когда его обнимают. – Останься, Леви.