Меж пальцем и спусковым крючком

      Зараженных в центре так много, что практически не продохнуть. Они встречаются на каждом углу, схватки становятся чаще и ожесточеннее: Зараженные, почуявшие свежие кровь и мясо, обязательно пытаются откусить от людей кусок.       На краю города, где жила Шанайя, Зараженные не встречались. Их всех тянуло в центр, туда, куда сейчас направляются и они, и Шанайя ощущает себя жертвенным агнцем, которого ведут на заклание. Мысли спросить, зачем они идут туда, где будет хуже, опаснее всего, появляются в ее голове и снова пропадают, а в ушах шипит белый шум всякий раз, когда мужчины обсуждают этот вопрос.       Шанайе кажется, что она сходит с ума. Возможно, она уже сошла, и все происходящее вокруг – это просто агония ее умирающего сознания. Шанайю бы это не удивило.       Но когда Эфир оказывается тяжело ранен – в результате неудачного падения ему прошивает бок куском ржавой балки, – уродливое ощущение реальности поднимает свою уродливую голову. Скарамуш добивает последних двух Зараженных – быстро, четко, безжалостно, – а Шанайя бросается к Эфиру. У нее трясутся руки, перед глазами все плывет, когда она задирает край одежды, чтобы уставиться на месиво из крови и кожи.       Скарамуш грубо отталкивает ее в сторону, шипит и ругается, пока помогает Эфиру – бледному, как смерть, стонущему от боли – встать с балки. Шанайя первая бросается оставлять исцеляющие соулмейтские отпечатки на его боку. Она пачкает руки в крови, сталкивается ладонями со Скарамушем, но не прекращает трогать Эфира, напрочь забывая обо всех границах дозволенного.       Лишь бы он жил. Лишь бы он жил.