Меж пальцем и спусковым крючком

      Шанайя выходит в Красную Ночь с решительностью человека, уверенного в своем праве взойти на плаху и гордо сложить голову за свою идею.       Кровавая луна светит с небес огромным красным глазом. Мир вокруг начинает разгораться красками полыхающего огненного заката, воздух тяжелеет и прокатывается по глотке обжигающей лавой, сворачивается под кожей нестерпимым жаром.       Эфир и Скарамуш выходят вместе с ней.       – Все будет хорошо, Шанайя, – говорит Эфир, сжимая ее ладонь. Шанайя в ответ не смотрит: лишь с обреченной завороженностью пялится на то, как кровавые пожары вспыхивают то тут, то там.       И скоро доберутся до нее.       До них.       Шанайя чувствует, что все эмоции отмирают, остается лишь то, во что верит ее мозг. А он верит в то, что Красная Ночь сотрет Шанайю с лица земли, не оставит после нее ни кровавого пятна, ни куска кости.       – Это все нереально, помни об этом, – ворчит Скарамуш. Его рука лежит на пояснице Шанайи, и ее тепло ощущается особенно ярко. – Скоро ты проснешься и поймёшь, какой тупицей была.       – Легко тебе говорить, – на автомате бормочет Шанайя. Пожар приближается и уже скоро вот-вот поглотит их с головой.       – М-м, – многозначительно отзывается Скарамуш.       – До встречи, – говорит Эфир и целует костяшки пальцев Шанайи.       Шанайя выдыхает.       Кровавое пожарище вспыхивает вокруг них, вгрызается в кости, жадно вылизывает кожу. Но Шанайя не чувствует ничего: ни боли, ни ужаса.       Она закрывает глаза, и кроваво-огненный мир оборачивается непроглядной тьмой.