Букет

Раньше Стервятник легко называл Габи «страшилище», теперь же единственным уродом в их потенциальном дуэте считал себя. Он сторонился зеркал, ощущая какой-то гнетущий стыд за собственную кривость. Должно быть, это не так важно — внешность одноразового партнёра. А постоянного? Стервятник полагал, что важно. Поклонники Длинной — тоже не идеалы красоты, но хотя бы выглядящие, как нормальные парни — разжигали в нём почти агрессивную нелюбовью к собственному отражению. Он впервые пожалел о своей костлявости, о бледности, о тёмном макияже. Грешным делом он подумал, что, будь Макс жив, из них двоих Рекс всё равно остался бы уродливее. Он не завидовал, это было бы самое глупое, до чего бы он додумался. Стыдиться имело смысл и Гнезда: мрак, гнилой запах, страшное количество аллергенов на квадратный метр, не то чтобы бардак, но точно не порядок, унылые лица птенцов. Привести комнату к нормальному состоянию было почти невозможно. Но, даже если бы это случилось, в скором времени всё вернулось бы на круги своя. Птенчики бы не удержались. Да и Стервятник тоже. Они все слишком привыкли жить так. Та уборка, которая была проведена в Гнезде вскоре после принятия закона, представляла из себя в основном протирание пыли и освобождение места для гостей прекрасного пола. Которые там никогда не появятся. Никто не верил в то, что это случится, поэтому никто и не старался. Могут ли прикрыть все эти недочёты чудесные беседы? О чём вообще можно поговорить с Габи? О чём-то женском или найдутся нейтральные темы? Может быть ей понравятся его познания в ботанике? Она предпочитает поэзию или прозу? А может быть увлекается готовкой? Всё же девушка, но есть ли в Доме доступ к такому хобби? Вязание? Вышивка? Это вроде популярно в женской части Дома — отличная тема для разговора! Но что, если не всё это? Стервятник был готов заговорить о чём угодно, если захочет Габи. Он был готов разобраться в этой теме, даже если для этого придётся не спать несколько ночей, зачитываться женских журналов и расспрашивать каждого встречного. Однако, Стервятник больше не действовал. Он испугался. Даже как-то по-детски. Он сам чувствовал себя маленьким птенчиком, попытавшимся впервые полететь, но струсившим высоты и спрятавшимся в гнёздышке. Но он, конечно, собирался что-нибудь сделать. Потом. Чуточку позже. Когда сможет подойти к ней не краснея. А пока он польёт фиалки, переставит стрелицию на солнечное место, обработает опрыскивателем сансевиерию, с отстранённым видом пригладит липестки пуансеттии и раствориться в музыке из магнитофона.