отдойди поближе

      И вновь красный цвет светофора рябит в слезящихся глазах Антона, и никто не имел даже малейшего представления, как болезненно ныло у него в груди. Чувство подавленности занимало первое место в мыслях юноши, а замерзшие руки сжимались в кулаки, оставляя саднящие шрамы-полумесяцы на истерзанных парнем ладонях. Уставшее от нескончаемых истерик лицо выражало лишь горесть, с которой Антон нещадно сражается уже более полугода. На кону этой борьбы вся его жизнь, ещё толком не успевшая начаться, но уже готовая оборваться в любой неположенный судьбой момент. Он держится изо всех сил, он подавляет слезы, он подводит Арсения и маму, не чаявших в нем души, и он искренне пытается не подвести себя. Но в одно мгновение слышит лишь глухой удар о капот машины, секунду назад несущейся на безумной скорости, напуганные крики прохожих и последний удар своего крохотного, принимающего всё близко к себе, сердца.       А ведь Арс так трепетно и терпеливо воспитывал в нем умение не поддаваться своей импульсивности. По кусочкам собирал "нового" Шастуна, не способного бы и подумать о селфхарме. К сожалению, решение было сделано. Самая маленькая слабина оборвала нить и без того короткой жизни Антона. Знаешь, это было действительно сложно. Однако один единственный и последний шаг показался ему самым легким выходом. Глупенький Антон.

***

      – Тош, завтрак уже полчаса ждет тебя на столе, сколько можно дрыхнуть?, - впопыхах выкрикнула мама, заглянув в приоткрытую дверь комнаты Антона.       – А я и не ложился, - виновато произнес он. – Видимо, у меня бессонница, сна ни в одном глазу.       – Знаю я тебя, опять всю ночь, небось, рисовал свои рисунки?       – Во-первых, писал, - поправил Шастун. - Во-вторых, муза приходит не так часто, как можно было бы подумать.       Майа успела лишь понимающе кивнуть, прежде чем скрылась за дверным проемом, незамедлительно побежав на работу. Работала она школьным учителем, из-за чего была обязана приходить как минимум на полчаса раньше учеников. Дабы успеть подготовиться к занятию: разложить тетради, включить презентацию, записать число на доске, предварительно ее вымыв. В общем, любила она порядок, пунктуальность, организованность и все остальные синонимы этим словам.       Генетически сложилось так, что Антону благополучно передались данные характеристики. Кстати, как и шедевральное владение навыком рисования. Мама рисовала если не прекрасней Шастуна, то как минимум на его уровне. Ее портреты передавали самые сокровенные детали, которые обычный глаз не способен заметить. Целый характер хранился в одних только глазах. Каждый тонкий, мягкий штрих нежно ложился на пергамент, словно нить огромной истории, написанной одной лишь умелой рукой Майи. Карандаш неустанно гибко маневрировал, отчерчивая точно переданные эмоции даже самого скрытного человека. Как же иногда бывает грустно, зная, что абсолютный талант затерялся где-то в ленте фотографий, так и оставшись незамеченным.       К слову, талант был результатом долгой кропотливой работы, как со стороны мамы, так и сына. Жаль, что этот опыт был не только отличный от других, но и невыносимо травмирующий.       Майа, будучи ещё ребенком мирно писала свои первые картины, запершись в тесной комнатке. Жаль, что ей приходилось заниматься этим слищком часто и неумолимо долго. Фантазия летала где-то в облаках, пытаясь не слушать грубые и громкие голоса, доносящиеся из за стенки. Родители находились на грани развода, ссорам не было конца. Единственным лучиком, пробивавшимся из темноты их взаимоотношений была крошка-Майа, непоколебимо верящая в добро и хеппи энд в любой истории. Пусть к нему приходится прорываться через тернии, но счастливый конец девочка считала единственным исходом, как и получалось у нее в жизни.       Родители развелись, дочка прошла множество сеансов психотерапии, проработала все нанесенные травмы, вместе со своей мамой, бабушкой Антона. Но стабильным у нее оставалось одно – рисование. Потрясающие портреты Майа держала в своем "тайном" шкафчике и не хотела показывать их посторонним лицам, так как они хранили личные воспоминания. Бабушка Антона ясно понимала и поддерживала Майу, поэтому данные творения по сей день лежат в шкафчике, и с каждым днем пополняются новыми листами, но уже не её авторства, а Антона.       Так случилось и сегодня, Шастун закончил писать портрет, получившийся, как он считал, самым неудачным из его коллекции. Глаза показались ему пустыми, улыбки не было вовсе, так как юноша ещё не наблюдал улыбки на том человеке, с которого писал эту картину. Казалось, что мужчина, смотрящий на него с картины был слишком таинственным. Антон так и не сумел разгадать загадку его души, хотя раньше у него это получалось отменно. Странно. Весьма странно.

***

      – Сегодня две алгебры, геометрия, физика, химия и биология. Пиздец, - заключил Шастун, когда ответил на вопрос Сережи о том, что их сегодня ждет.       – Вау, по химии, физике и биологии было устное дз - значит не задано.       – Ещё скажи, что ты их прогуляешь.       – Ты знаешь меня, как этот город, – с ухмылкой ответил Матвиенко.       Тем временем, мимо беседующих одиннадцатиклассников прошел молодой преподаватель математики. Антон, как ни старался, не смог запомнить его имени, бестактно обращаясь к нему "извините". Хоть и прошла всего первая неделя с начала учебного года и, соответственно, появления мужчины в рядах школьных учителей, Шастун уже успел запечатлить его, поедающего свой обед, на размытую камеру старого разбитого айфона, и написать "невнятный" портрет математика.       "Что-то в нем есть," – подумал Шастун и скоро отбросил эту мысль куда подальше, ведь прозвучала она ужасно странно. Почему вообще он об этом подумал? Вот, что реально пугает в человеке - его мысли.

***

      Алгебра. Антон умудрился схлопотать двойку, при чем исключительно по своей невнимательности. Или наоборот, чрезмерной внимательности, однако не совсем к вещам, происходящим на доске, этому способствовала немного иная причина.       Шастун не сумел решить пример прошлого года, тотально забыв всю программу. Заламывая тонкие пальцы от волнения, он сел на свое место, вытер просочившиеся капли пота на лбу, и попытался сделать невозмутимое лицо, будто совсем не переживает из-за плохой отметки. Отвлечься он решил тем, что вновь принялся за свою незаконченную задачу - понять кем является этот самый мужчина, только что влепивший ему двойку в журнал.       Антон, будучи творческим персонажем, любил рассматривать людей, находя в них свои маленькие изюминки и особенности. Новый преподаватель стал главной звездой его размышлений, коих он не видел давно. Зеленые глаза скользили по рукам, запястьям, одежде и голубым, необъяснимо глубоким, но таким пустым, глазам, которые изредка одаривали пристальный взгляд юноши. Каждое короткое мгновение, когда математик вскользь оглядывал глаза Антона, волнующе его цепляло. Что-то слишком непонятное сидело в его взгляде, как казалось Шастуну. И сколько бы парень не пытался найти хоть малюсенькую зацепку в виде невербальных знаков, языка тела, или найти в нем хотя бы капельку слабины, ему это не удавалось.       Преподаватель лишь невозмутимо закинул ногу на ногу, вальяжно распластавшись в кресле. Изредка обводил взглядом кабинет, цифры на доске и совсем уж редко бросал короткий взор на учеников. Выглядело это так, как будто учителю есть что скрывать. Ну слишком уж он подозрительно тихий. Да и его речь была больше похожа на роботизированную, нежели на человеческую. Слишком много факторов, как будто мешающих друг другу, начинает кипеть голова.       – Когда-нибудь я тебя разгадаю, – случайно произнес вслух Антон.       Сережа, сидящий на парту впереди, услышал столь интересное умозаключение, и, обернувшись, выпучил глаза настолько, что казалось, они могли взять и выпасть в любой момент. Шастун мгновенно заткнул свой рот ладонями, прикоснувшись к щекам холодным металлом колец. Ситуация его знатно взбодрила. Затем, оглядев полупустой кабинет, парень обрадовался, что никто, кроме друга, не слышал этой фразы. Однако уже спонтанно скользнув взглядом на математика, он заметил уже пристальный взор голубых глаз, которые на этот раз не отстранились так скоро. Они были направлены прямо в его зрачки. Если, правда, не ещё глубже.