Горизонт событий

В двенадцатом дистрикте серость можно считать стилем жизни. Да и как может быть иначе, если каждое утро, просыпаясь и раздвигая шторы из грубой ткани, его жители видят неизменно пыльные улочки и серое небо над грязноватыми домами? Даже если на небосклоне ни единой тучки, он всегда выглядит унылым и болезненным — отец с детства рассказывал Джисону, что это последствия уничтожения тринадцатого дистрикта, руины которого находятся в недосягаемой близости. Когда-то он служил главным производителем графита для Панема, но после подавления Восстания и уничтожения дистрикта, на его месте остались лишь дымящиеся руины. Именно дым этих развалин и скрадывал все цвета их вечно бледного неба. Все шестнадцать лет своей жизни Джисон существовал в окружении этой серости и старательно боролся с её разрастанием внутри себя. Легче было бы уподобиться окружающим безразличным лицам с тлеющими угольками вместо глаз, но такой участи он для себя не хотел. Джисон собирал огоньки жизни повсюду, откуда только мог — в голосе матери, которым та будила его по утрам, и взглядах отца, которые тот устремлял на сына, когда он заходил в его лавку после школы. — Сони, ты куда-то уходишь? — мама появляется в дверном проёме, вытирая мокрые руки о повязанное у пояса полотенце. На её лице пятнами проступает встревоженность. — Да, папа просил помочь. Я буквально на часик к нему забегу, — Джисон закидывает на спину лёгкий рюкзак — в нём лишь пара корней женьшеня, которые отец просил его принести, — и наклоняется, чтобы завязать на лодыжках шнурки старых ботинок. — Ты ещё вернёшься домой перед… Женщина замолкла, давая Джисону самому закончить предложение в своей голове. Жатва, мам, это называется "Жатва". Как можно не привыкнуть за столько лет? — Нет, мы с папой пойдём сразу на Площадь. Увидимся там. Перед выходом Джисон бросает на маму последний взгляд, желая убедиться, что она не плачет. Та кривит губы в жалком подобие улыбки, и парень мысленно вздыхает. Ей всегда тяжело давалось притворство. Джисон почувствовал волнение, волнами исходившее от неё, в ту же секунду, что она появилась в проходе. Парень толкает от себя скрипучую дверь, и серость вновь окружает его со всех сторон. Дома она не ощущается так остро, благодаря свету во взглядах родителей и теплоте их касаний. Но, ступая по пыльной брусчатке и проходя мимо серых домов и людей, лица которых не выражают ничего, кроме усталости, Джисон ощущает, как та вновь обступает его со всех сторон. Он ускоряет шаг. Проходя мимо главной площади, Джисон краем глаза замечает, как несколько крепких парней развешивают вдоль сцены флаги Капитолия. «Всё уже почти готово» — отстранённо мелькает в голове, но он отгоняет эту мысль. Не смотреть, не думать. Жатва, пожалуй, была единственным непредсказуемым событием в практически неизменной жизни их дистрикта. Из года в год все его жители собирались на огромной Площади, чтобы посмотреть, с кем из них в этом году придётся навсегда попрощаться. Джисон слышал, что ребята из первого, второго и четвёртого дистриктов мечтают о том, чтобы оказаться среди выбранных и нередко вызываются добровольцами. Однако эта мысль никак не укладывалась в его голове — конечно, ему бы тоже хотелось сбежать ненадолго из серости родного дистрикта, но не такой же ценой. Джисон всегда был человеком настолько далёким от Игр, насколько это было возможно. Его друзей и знакомых никогда не выбирали во время Жатвы. Даже мысль о том, чтобы вызваться добровольцем, вызывала у него мурашки — на Арене у него просто не было шансов. Да что уж там говорить — в те сезоны, когда весь Панем напряжённо наблюдал за разворачивающимися сражениями между детьми из разных дистриктов, он старался держаться подальше от телевизора. Джисону Игры всегда были чужды, и, возможно, именно поэтому каждый год они обходили его стороной. До Жатвы оставалось около полутора часов — им давали время после школы на то, чтобы спокойно дойти до дома, хорошенько поесть, помыться, одеться, причесаться, немного отдохнуть и на всякий случай попрощаться с родителями. Первые три пункта Джисон честно выполнил — в животе всё ещё тихо булькал мамин капустный суп, — но от остального пришлось отказаться. Он старался помогать своему отцу так часто, как только мог, и не хотел пропускать сегодняшний день из-за чего-то вроде Жатвы. — Пап, ты тут? — дверь открывается с привычным глухим скрипом, выпуская наружу терпкий аромат трав. Всё естество Джисона преображается от этого запаха, и мир вновь зажигается яркими красками. Его отец, в отличие от большинства мужчин их дистрикта, ни дня не работал в шахтах из-за хронической болезни лёгких. Впрочем, времени зря он тоже не терял и вместо тяжёлой работы под землёй полноправно заправлял в собственной медицинской лавке. Их семья от этого не страдала, напротив — не бояться за отца каждый раз, когда тот уходит на работу утром, было в их дистрикте привилегией. — Джисон, ты принёс женьшень? — хриплый голос доносится из глубин помещения. Хан скидывает уличную обувь чуть в стороне от входа и надевает лёгкие плетёные тапочки. За то короткое время, что он шёл от лавки до дома, рюкзак успел пропахнуть терпким запахом свежего женьшеня. — Да, я положу на стол, — он аккуратно наклоняется, пытаясь не задеть головой развешенные под потолком букетики трав, и раскладывает на деревянную поверхность перед собой несколько крепких корней. Они с отцом вчера потратили несколько часов на их поиск для срочного заказа от одного из давних знакомых их семьи. Джисон слышит за своей спиной шорох шагов и чувствует, как крепкие, сильные ладони отца ложатся на его плечи. Он всегда делал так, когда волновался за сына, — словно пытался защитить Джисона, укрыть его собой. — Спасибо, сынок. Как дела в школе? Парень пожимает плечами и поднимает голову, чтобы поймать добродушный взгляд светло-серых глаз. — Всё как обычно. Нас сегодня отпустили пораньше, чтобы мы успели подготовиться к Жатве, — отец опускает руки с его плеч и подбирает принесённые корни со стола. — Даже переодеваться не будешь? Прямо так пойдёшь? — Решил в этом году не наряжаться, — не зная, чем занять руки, Джисон достаёт из-под прилавка большой пучок сушёной сангвинарии, бечёвку и начинает умелыми движениями связывать стебли в небольшие букетики. — Да ладно, я же нормально выгляжу. — И правда. Люди наряжаются только на праздник или перед смертью, а, как бы нас не пытались в этом убедить, Жатва далеко не радостное событие. Джисон мягко улыбается. Он любит отцовскую честность и свободолюбие. Именно они позволили ему открыть единственную в их дистрикте медицинскую лавку и получить разрешение от самого Президента на сбор растений в запрещённом лесу (пусть и на ограниченной территории и под присмотром миротворцев). — Да и, к тому же, я не собираюсь сегодня сверкать перед камерами. — Не волнуешься? Джисон пожимает плечами. Если бы его спросила об этом мама, он бы непременно ответил «конечно нет», но на отцовскую честность всегда хотелось отвечать тем же. — Не знаю, — он закусывает губу, — это бессмысленно, поэтому стараюсь не волноваться. — Мы не можем контролировать наши чувства, Джисон. Только то, отражаются ли они на нашем лице. — Когда я учусь или занимаюсь чем-то, то забываю о Жатве и не переживаю, — парень слегка подминает хрупкие лепестки, чтобы бечёвка крепче держала высушенные цветочки. Пучок кончается быстрее, чем ему бы хотелось. — До неё осталось, — отец поднимает глаза на висящие над входом часы, и Джисон не может удержаться и не посмотреть туда же. Им остался всего час, время предательски утекало сквозь пальцы, — что ж, я точно найду, чем занять тебя на следующие пятьдесят минут, а потом вместе пойдём на Площадь. Договорились? — Окей, — Джисон улыбается, следя за тем, как отец скрывается за дверью в другом конце лавки. Оттуда слышится многообещающий шелест сушёных растений и звон небольших склянок, по которым они обычно разливают микстуры. Этот знакомый звук дарит ему ощущение спокойствия, комфорта и постоянства, и от облегчения парень наконец выдыхает. / Джисон не чувствует ничего. Внутри него разрастается бездонная пустота, которая, подобно чёрной дыре, засасывает в себя все чувства, которые горели в нём ещё несколько минут назад. Нетерпение — когда он ждал своей участи в толпе остальных детей, стоящих у старой сцены на Площади. Аккуратных, причёсанных, одетых в самые приличные наряды, но всё равно выглядящих невыносимо жалкими на фоне детей из других дистриктов. Лёгкую нервозность, ставшую за столько пережитых Жатв привычной, — когда сопровождающая взошла на каменную сцену для того, чтобы вытянуть из аквариумов два имени. Её газовое платье ярко-розового цвета выглядело совершенно неуместно посреди окружающей серости, но это — последнее, что волновало кого-либо из стоящих перед ней. Дрожь в пальцах — когда женщина намеренно бодрым голосом стала зачитывать с бумажки приветственную речь и нововведения этого года. Болезненное покалывание в груди — когда он услышал, что в этом году глава распорядителей поручил каждому дистрикту объединить два аквариума — с именами юношей и девушек — в один и достать обе бумажки из общего. «Не важно, какого пола будут выбранные дети — на Голодные игры поедут те, кого выберет жребий». Из толпы послышались рваные выдохи и поражённый шёпот. Ощущение нереальности — когда сопровождающая назвала его имя — чётко, отрывисто, с показной бравадой. Сердце подпрыгнуло в горле: «такого не может быть, это какая-то ошибка». «Это не могу быть я». Одиночество — когда все вокруг начали отступать от него, словно женщина объявила о том, что Джисон болен неизлечимой болезнью. Они боялись даже глаза на него поднять — куда бы Джисон ни смотрел, он не получал ответного взгляда. Безысходность — когда он двинулся вперёд по расчищенному ради него проходу. У самой сцены сопровождающая протянула ему руку и ласково улыбнулась — на мгновение в её глазах промелькнула жалость, и Джисон впервые подумал, что, возможно, за её ярким образом бездушной марионетки Капитолия скрывается настоящий человек. Жалость — когда та назвала очередное имя, и Джисон понял, что знает её обладательницу. Ли Минён была младше его на четыре года — милая, тихая и добродушная, девочка-призрак, девочка-тень. Джисон увидел, как толпа расступилась перед ней так же, как перед ним минуту назад, и лицо Минён побледнело. Притуплённое удивление (Джисон уверен, что оно едва ли отразилось на его лице) — когда Минён на полпути к сцене перехватили чужие руки и из толпы послышалось приглушённое: «я — доброволец». Краем уха Джисон услышал, как говоривший попросил кого-то в толпе подержать Минён и под неистовый плач девочки сделал несколько твёрдых шагов на сцену. А затем наступила пустота. Джисон смутно помнит, как он добирался до маленькой комнатки, где состоялась его последняя (он не хочет думать об этом, но не может не) встреча с родными. Ему хочется верить, что он выглядел хотя бы немного лучше, чем чувствовал себя. Разговор с мамой всплывает кусками — её бледное лицо, холодные руки и слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Они с отцом всё повторяли: «мы тебя так любим» и «пожалуйста, возвращайся» — даже когда голос мамы надломился из-за слёз, миротворцы сказали, что их время истекло, и вытолкнули родителей Джисона из комнаты. Он не настолько глуп, чтобы думать, что они действительно в это верят. Джисону хочется плакать тоже — слёзы наверняка помогли бы ему почувствовать себя лучше, — но у него не получается. Чёрная дыра, разрастающаяся внутри, забрала все его эмоции вместе с красками этого мира. Поэтому он терпеливо дожидается, пока миротворцы сопроводят его до поезда, а после позволяет сопровождающей завести себя внутрь. Её пальцы на плечах дарят Джисону фантомное ощущение теплоты. — Я хочу немного поспать, — его голос звучит сипло и холодно. Он не узнаёт в нём себя, но думает, что это не самая большая его потеря за сегодня. — Конечно, милый, нам всем нужно немного отдохнуть, — её голос неожиданно мягок, он разительно отличается от того, что Джисон привык слышать со сцены, — давай, отведём тебя в комнату. Джисон позволяет женщине вести себя по коридорам. Он не может заставить себя поднять голову от пола, поэтому почти не запоминает дорогу. Лишь когда сопровождающая открывает перед ним дверь и, не говоря ни слова, уходит в противоположном направлении, Джисон поднимает глаза чуть выше. Краем сознания он отмечает, что комната великолепна — она несравнима с его родным домом, но если бы ему дали право выбора, он предпочёл бы никогда не знать, как она выглядит. В любом случае, единственное, что его сейчас волнует — это расположение кровати. К счастью, ему приходится сделать лишь три коротких шага, и он, словно подстреленный шальной пулей, падает лицом в мягкий матрас. Усталость накрывает с головой, и, как только его тело принимает горизонтальное положение, он понимает, что больше не может открыть глаза. В надежде, что, когда он проснётся, произошедшее окажется лишь страшным сном, Джисон отдаётся во власть мягкости кровати и едва ощутимых покачиваний поезда. Он засыпает в той же одежде, что и был, лёжа на широкой кровати по диагонали и чувствуя фантомное прикосновение маминых губ к своему холодному лбу. / Джисон просыпается посреди ночи, и на то краткое мгновение, пока его глаза ещё закрыты, ему кажется, что Жатва была просто страшным сном, далёким кошмаром. Он почти чувствует эфемерный запах сушёных трав и слышит голос матери, который зовёт его к столу. Но когда Джисон открывает глаза и видит вокруг себя безупречную, но совершенно бездушную металлическую комнату, его горло сжимается. Он не вернётся домой. С Голодных игр не возвращаются. Даже если ему удастся выжить (вероятность этого ничтожно мала), в родной двенадцатый дистрикт он приедет бездушным убийцей. Джисону становится плохо от мысли, что он может никогда не увидеть родителей, а затем ещё хуже от осознания, кого они увидят, если он всё же сможет выжить. Он вскакивает с кровати — мрачные мысли окончательно прогоняют из его головы остатки сна. Джисон отчётливо ощущает, что если сейчас же не выйдет отсюда, эта камера без окон попросту раздавит его. Он подчиняется, поднимаясь с кровати. Джисон двигается по наитию — он не помнит дорогу, которой его вчерашним вечером вела сопровождающая, но у него не так много вариантов. В поезде сложно потеряться. Джисон выходит в просторный холл — блестящий новизной стол и большой экран во всю стену. «Должно быть, на нём удобно смотреть повторы прошлых Игр — каждую деталь можно разглядеть», — думает тот отстранённо. Парень плавает бездумным взглядом по комнате, пока не замечает на барной стойке вазу с фруктами — в животе тут же раздаётся урчание, и Джисон вспоминает, что пропустил ужин. Из всех фруктов, которые ему удаётся разглядеть в полутьме, он узнаёт только яблоки, поэтому хватает по одному в каждую руку. Единственный источник света в комнате — широкое панорамное окно, поэтому Джисон двигается к нему. Очень скоро он понимает, что всё это время был в холле не один. — О, и ты тут, — незнакомый парень из его дистрикта даже не оборачивается на голос. Его взгляд словно приклеен к мчащемуся за стеклом лесу, поэтому Джисон решает зайти с другой стороны: — кажется, это единственное окно во всём поезде. Даже в комнатах их нет. — Есть ещё одно, в последнем вагоне, — незнакомец говорит тихо, но твёрдо, и по-прежнему не поворачивается к нему лицом, даже на сантиментр. «Что ж, придётся действовать самому». — Я могу присесть? — Джисон указывает на место на огромном подоконнике — на нём без проблем смогли бы уместиться и пять человек, но он всё равно уточняет. Не получив никакого ответа, парень опускается на прохладную поверхность и вгрызается в яблоко. — Почему ты вызвался добровольцем? Джисон по-прежнему видит лишь малую часть чужого лица, но замечает, как бровь собеседника слегка дёргается, словно в недоумении. — Она моя сестра. Я не мог иначе, — незнакомец бросает на Хана быстрый взгляд. Он до дрожи холодный и пугающий, но с учётом всего, что произошло за сегодня, Джисону это кажется меньшим из зол. — А ещё я пообещал ей, что вернусь живым, чего бы мне это ни стоило. Всё ещё хочешь продолжать вести со мной пустые разговоры? Джисон понимает. Это обещание означало, что он убьёт любого на той арене, если это вернёт его домой — в том числе и Джисона. Он пожимает плечами. — Это нормально. Вернее, не совсем, но для нашей ситуации вполне приемлемо. Я сказал своей семье то же самое, — врёт, — но не хочу из-за этого обретать врага в твоём лице. Думаю, каждый из нас потом успеет их нажить, и немало. Незнакомец наконец поворачивается к Джисону лицом, и тот застывает. Этот парень слишком красив для того, чтобы быть трибутом двенадцатого дистрикта — откуда у того, кто дышит и живёт в угольной пыли, такая сияющая кожа, ровные очертания розовых губ и глубокие карие, без единого вкрапления серого, глаза? Такого ведь попросту не бывает. — Ты предлагаешь мне союз? — он спрашивает просто и без обиняков. — «Союз» — это слишком громкое слово. Предлагаю пока просто держаться рядом — так будет легче освоиться, и, к тому же, возможно сердце какого-нибудь спонсора растает при виде «трибутов из двенадцатого дистрикта, которые всюду ходят вместе», — на последней фразе Джисон прикладывает руки к сердцу и возводит взгляд к потолку, пытаясь вызвать у парня хоть каплю эмоций. Но тот лишь изучает всего Джисона, с ног до головы, а после, ничего не отвечая, отворачивается обратно к окну. Джисон принимает это за согласие — вероятно, если бы парень был против, то сказал бы об этом, — и скашивает глаза на значок с именем на его груди (их сделали специально для того, чтобы репортёры не запутались, когда трибуты будут выходить из поездов по приезде в Капитолий). На серебристом прямоугольнике каллиграфическим почерком выцарапано: «Минхо». Минхо. Джисон кивает сам себе и обращает свой взгляд туда же, куда смотрит парень. Поначалу непроглядная темнота пугает его, но со временем он начинает различать во тьме рваные очертания — безмолвную, смолянисто-чёрную линию земли и покачивающийся от ветра пунктир деревьев, который отделяет ели от беззвёздного небосвода. Они так и не говорят друг другу ни единого слова, но, удивительно, даже от молчаливого существования Минхо рядом Джисон чувствует себя спокойнее.