Горизонт событий

— Джисон, — на полпути в собственную спальню парня окликает знакомый голос. Хан оборачивается и видит в паре шагов от себя приветливо приоткрытую дверь, в проходе которой — застывший, словно мраморная статуя, Чан. Его стандартный набор — чёрная водолазка, брючный костюм и слегка утомлённая улыбка. — Зайди ко мне на минуту. Первое, что подмечает Джисон, переступая порог комнаты своего ментора — она гораздо светлее прочих комнат тренировочного центра, в которых ему довелось побывать. Частично это заслуга отливающей серебристым плитки на стенах, но в основном — распахнутых настежь окон, впускающих в спальню яркий свет придорожных фонарей. С одной стороны, Джисона восхищает смелость Чана — немногие жители этого комплекса, как менторы, так и трибуты, могут позволить себе такую открытость. С другой стороны, это как бы намекает на причину его откровенности — Чану нечего скрывать, потому что он никому не интересен. Он — лишь посредник, тень на фоне других, более ярких менторов. — Это ведь была твоя идея? — Чан опускается на одно из кресел, стоящих возле окна, а затем указывает Джисону на другое. Парень присаживается, ощущая некоторую сюрреалистичность того, как тих окружающий мир на высоте их этажа — даже вечно шумный Капитолий мерно утопает в закатных лучах. — Что вы имеете…? — Руки. Я ни за что не поверю, что инициатором этого был Минхо. Джисон мягко улыбается. — Я вспомнил ваши слова и решил, что это поможет нам привлечь внимание потенциальных спонсоров. Лицо Чана украшает короткая ухмылка. — Ещё как привлекло. Трибуны ревели, люди наклонялись к экранам так сильно, что чуть не падали со своих мест. На Церемонии, где каждый пытается выделиться и показать себя во всей красе, ваше единение было чрезвычайно трогательным. Особенно после произошедшего утром, — Чан явно намекал на тот момент, когда Минхо остановил его от падения на глазах сотен журналистов. Должно быть, эти события вместе действительно оказали на публику большое влияние. — Рады стараться. — С ним нелегко делать такие вещи, не так ли? — взгляд Чана спокоен и внимателен. Глубок и мудр, словно он заранее знает все ответы, которые Джисон может ему дать. — Вы о Минхо? — Джисон сомневается, правильно ли жаловаться своему ментору на другого трибута, но от одной мысли о Ли Хану хочется тяжело вздохнуть. — Просто… к нему очень сложно подобраться. Как никогда и ни к кому. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Моя напарница была точно такой же, как Минхо, — Чан неподконтрольно устремляет взгляд на капитолийские высотки, виднеющиеся вдали. Его взгляд стекленеет, будто пытаясь разглядеть что-то недоступное человеческому глазу. Возможно, он силится углядеть в них собственные воспоминания. — Благодаря ей я понял одну очень важную вещь. За каждым неприветливым, грубым и попросту холодным человеком, который всячески закрывается от окружающего мира, стоит своя история. Знаешь, как говорят: «это не человек плохой, а человеку плохо». — Просто иногда он раздражает меня так сильно, что хочется бросить всё и нагрубить в ответ. — Именно этого он и ждёт. Бросает в тебя все эти колкие фразы и острые взгляды, и каждый раз готовится, что ты ударишь в ответ. Будь сильным, покажи, что тебе можно доверять, и тогда он откроется тебе с совершенно другой стороны. Джисон поджимает губы. Играть в поддавки со столь откровенно неприветливым человеком как Минхо — это то ещё развлечение. Но Джисону не хочется отталкивать от себя единственного из двадцати трёх трибутов, которого он знает хотя бы немного. Да и не то что бы у него есть иные варианты сближения с Ли — касательно этого парня, ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. К тому же, Чан производит впечатление знающего ментора, который кое-что понимает как в системе работы Голодных Игр, так и жизни в целом. К его советам грех не прислушаться — особенно учитывая то, что они исходят из личного опыта. — Могу я спросить, что случилось с вашей напарницей? — Джисон не может не задать ему этот вопрос, который мучил его на протяжении всего дня. На самом деле, он хотел сделать это ещё раньше, но прерывать поток чужих мыслей было бы кощунством. Чан вопросительно изгибает бровь. — Ты правда не знаешь? Разве ты не смотрел мои Игры? Джисон пожимает плечами, словно оправдываясь. — Правда не знаю. Иначе я бы не стал спрашивать. Чан вздыхает, и парень видит затаённую боль, на мгновение проступающую на сетчатке чужих глаз. Должно быть, воспоминания с тех Игр по-прежнему преследуют его ментора в кошмарах. — Она спасла меня, но это стоило ей жизни. Ихён умерла почти перед самым финалом. Лишь спустя много лет я понял, что её потеря была самой большой ошибкой в моей жизни, — Чан замолкает. Джисон ожидает, что он продолжит свой рассказ, но мужчина лишь задумчиво касается губами безымянного пальца. Между ними повисает тишина — напряжённая и неуютная. Чан вдруг предстаёт Джисону в той ипостаси, в которой его едва ли видели капитолийские камеры, — серьёзной и печально-задумчивой. Лишь через несколько минут Джисон решается прервать тишину коротким: — Мне очень жаль, — после чего неслышно поднимается со своего места и двигается в сторону выхода. Лишь в момент, когда его пальцы уже ложатся на холодную дверную ручку, он слышит позади себя твёрдое: — Прошу вас, не ссорьтесь друг с другом. Оно не стоит того. Точно не здесь. Джисон кивает и, не оборачиваясь, выходит из комнаты. Эти слова Чана не отпускают его до самого вечера, смешиваясь с волнением перед предстоящим днём в удушающий коктейль. Он ложится в кровать с тяжёлой головой и вихрем из мыслей, даже не надеясь выспаться этой ночью. / В тот момент, когда на циферблате висящих над дверью часов отражается второй час ночи, Джисон окончательно оставляет попытки заснуть. Сегодня его ждёт первый день тренировок, первый день настоящей подготовки к Голодным Играм, и одна мысль об этом заставляет его внутренности холодеть. Это не та ситуация, где Джисону позволено не волноваться, поэтому само ощущение страха при мысли о сегодняшнем дне кажется правильным. Он боится одновременно не успеть показать себя и показать слишком много. Опасается не научиться ничему новому за эти три дня и увлечься чем-то чересчур сильно. Джисон страшится того, что может произойти, и того, что может не произойти, и не знает, что из этого заставляет его нервничать сильнее. Отчётливо понимая, что если он проведёт в этой комнате, её тишине и одиночестве ещё хотя бы минуту, то просто взорвётся, Хан заставляет себя подняться с кровати. Голова кажется тяжёлой от недосыпа и неиссякающего стресса, и так и норовит опуститься обратно на подушку, но Джисон понимает, что если сейчас ляжет обратно, это ничего не изменит. Этой ночью ему суждено бездумно шататься по коридорам, пытаясь занять себя хотя бы чем-то до наступления утра. Их дистрикту выделен целый этаж — невообразимо длинный, почти насмехательски с учётом того, что на нём живут только два трибута, их ментор и несколько слуг. Джисон двигается вперёд по тёмно-красному ковролину, который скрадывает его шаги, в направлении, о котором он не имеет ни малейшего представления. Просто шагает вперёд, надеясь в конце концов добрести до места, в котором ему найдётся место. Через пару минут неспешной ходьбы он останавливается у двери в комнату Минхо. Хотя ничто в ней не указывает на личность хозяина, Джисон совершенно отчётливо помнит, что эта комната принадлежит ему. «Уже поздно, он наверняка спит». От одной мысли о том, чтобы постучать в железную дверь и услышать в ответ всепоглощающую тишину, по коже пробегают мурашки. Однако ощущение одиночества и осознание того, что Минхо буквально единственный, кто может отвлечь его от тревожных мыслей, заставляет Джисона занести кулак над дверью. «Ты не сможешь». Зачем вдруг Минхо открывать тому, кто стучит в его дверь во втором часу утра? К тому же, вряд ли он любитель задушевных разговоров по ночам. Хан поджимает губы и медленно опускает руку. — Джисон? От звучания знакомого голоса по спине парня пробегают мурашки. Джисон разворачивается на все сто восемьдесят и видит, как Минхо неспешно двигается навстречу ему из глубин коридора. На его лице ни грамма макияжа, а вместо вычурной одежды — просторная однотонная пижама, которую выдали всем трибутам при заселении в комплекс. Лишь мелкие блёстки, застрявшие в прядях его волос, напоминают о том, что Церемония не была сном. — Минхо, — Джисон прячет ладонь за спиной, словно та является важной уликой, доказательством, которое Ли ни за что не должен увидеть. Минхо провожает это движение незаинтересованным взглядом и спрашивает: — Что ты здесь делаешь? — вполне закономерный вопрос, однако ответа на него у Джисона нет. — А ты почему до сих пор не спишь? — пытается парировать тот, однако Минхо рушит его жалкую попытку вопросительно вздёрнутой бровью. Хан поджимает губы. — Я… просто… мы можем зайти? Джисон указывает пальцем на дверь комнаты Минхо, и лицо Ли выражает мимолётное сомнение, которое, однако, через несколько томительных секунд сменяется принятием. Ли прикладывает отпечаток пальца к углублению рядом с дверью, и железный пласт поднимается наверх. Он чуть подталкивает Джисона, чтобы тот зашёл внутрь, а после и сам делает шаг в комнату. Стоит им переступить порог, как над головами зажигаются холодным светом мертвых звёзд бесчисленные лампы. Похоже, все комнаты на их этаже отличаются друг от друга — та, что принадлежит Минхо, явно выполнена в морской тематике. Темно-голубые стены и сверкающе-белый мраморный пол, напоминающий песок. Минхо огибает Джисона и двигается к окну. Там он запрыгивает на подоконник и устремляет свой взгляд на что-то происходящее снаружи. «У этого парня явно нездоровая тяга к окнам» — думает Джисон и почти сразу присоединяется к нему. — Ты ведь тоже разговаривал с Чаном, да? Минхо мажет по его лицу быстрым взглядом и кивает, возвращаясь к созерцанию городского пейзажа за окном. — Похвалил за то, что я сделал утром. На вокзале. А тебя, наверняка, за ту штуку на Церемонии? — Ага, — подтверждает Джисон, — думаю, он хочет продвигать нас спонсорам под определёнными образами, которые основаны на том, что он услышал от нас во время разговора в поезде. Когда мы поступаем соответствующе и привлекаем внимание, это играет нам на руку. — Согласен, — Минхо вдруг поворачивается к нему лицом и устремляет на Джисона прямой взгляд своих немигающих глаз. — А теперь говори, что ты делал у моей двери во втором часу ночи. Между ними повисает тишина. Время перед рассветом — самое тёмное, и лицо Минхо в окружающей полутьме кажется нереальным. Словно тот и не человек вовсе, а неземное существо. «Космически красивое». Джисон вздыхает. — Никак не могу уснуть. Я волнуюсь из-за завтрашнего дня. И послезавтрашнего. И после-послезавтрашнего. Волнуюсь из-за Игр, из-за своих родителей, которых оставил дома ждать моего возвращения, которое едва ли произойдёт… Минхо останавливает его коротким: — Произойдёт. — Ты не можешь так говорить, — возражает Джисон. — Хотя бы потому, что сам пообещал своей семье, что вернёшься. — Я знаю, — спокойно отвечает Минхо. — Но также помню, что мы сокомандники. Поэтому говорю «произойдёт», веря, что мы оба дойдём до финала. «Ого, он умеет поддерживать». — Если ты, конечно, хотя бы что-то умеешь делать или научишься во время тренировок. Иначе мы обречены. «Ладно, вывод был поспешным. Но это уже прогресс». — Спасибо, — искренне отзывается Хан. В глазах Минхо горят уличные фонари, и он смотрит прямо на Джисона — внимательно, не отрываясь. Не так, чтобы ему стало некомфортно, но ощутимо. — Что будешь делать завтра? Развивать свои способности или попробуешь что-то новое? Джисон задумчиво покачивает головой из стороны в сторону. Разложение завтрашнего дня на составляющие помогает ему немного упорядочить хаос мыслей в своей голове. — Думаю, показывать все свои умения в первый же день не слишком разумно. Попытаюсь освоить что-то новенькое. Минхо понимающе кивает и наконец отводит от парня свой взгляд, устремляя его в окно. — Согласен. Джисон прислоняется к окну виском и видит, как от его тёплого дыхания стекло медленно запотевает. За ним, в недосягаемой близости отражается широкий двор — ровно, как по линеечке, подстриженный газон, щебневые дорожки и короткие столбы с фонарями через каждые пять метров. Сейчас он несомненно пуст — ни трибутам, ни менторам не позволяется выходить из комплекса в столь позднее время, — и его недоступность и аккуратный вид так и манят наружу. — Если бы тебе предложили исполнить любое твоё желание, чего бы ты попросил? — его голос становится на пару тонов тише прежде, чем Джисон успевает это осознать. Он снижает громкость скорее рефлекторно, чем из реальной необходимости. — Свободу, — без промедлений отвечает Минхо. Вздох у Джисона получается слишком резким и рваным, ведь думает он о том же. Свобода. Странное, далёкое, малознакомое слово, понимание которого давалось ему нелегко ещё в родном дистрикте, со всех сторон окружённом колючей проволокой. Сейчас же, под прицелом камер и взглядов тысяч людей, от расположения к нему которых во многом зависит его собственная жизнь, о свободе и вовсе можно забыть. — Как думаешь, в Панеме есть по-настоящему свободные люди? — Джисон прикрывает глаза, прислушиваясь к окружающим его звукам. Далёкий шум ветра за стеклом, гудение энергетических лампочек под потолком и мерное дыхание Минхо сливаются в убаюкивающую мелодию, и парень отчётливо ощущает, как постепенно проваливается в сон. Голос Минхо звучит чуть громче обычного, словно тот придвинулся ближе, но у Джисона нет сил открыть глаза и проверить, правда ли это. — Только те, что уже мертвы. / На следующее утро они приходят в комнату ожидания перед тренировочным залом вместе. Кажется, это не то, что должно кого-либо удивить — они же трибуты из одного дистрикта и очевидно стараются держаться поближе друг к другу, не зная никого вокруг. Джисон сидит на деревянной лавке почти в самом конце комнаты и слышит, как в нескольких разговорах других трибутов звучат их с Минхо имена. Он знает, что Ли тоже это слышит, но ни один из них не подаёт вида. В тренировочном зале они расходятся, не говоря друг другу ни слова, и Джисон двигается в секцию холодного оружия. В аккуратные ряды выстроены всевозможные подобия ножей, мечей, копий, боевых вееров и того, названия чему он не может даже предположить. Джисона не манит блеск остро заточенных лезвий, но почему-то ему кажется, что оружием в этой секции ему будет овладеть проще, чем другим. К тому же, пока она не пользуется популярностью — трибуты стремительно проходят мимо стоящей возле стола с кинжалами девушки-тренера. Когда Джисон останавливается возле отделения с лезвиями звездообразной формы, в её туманно-серых глазах мелькает нечто похожее на удивление. — Ко мне? — парень кивает, стараясь выглядеть уверенным в своём решении. Девушка окидывает его быстрым взглядом с ног до головы. — Ты ведь не знаешь, как им пользоваться? Это почти не звучит как вопрос. Девушка (Джисон успевает заметить на её бейдже короткое «Момо») зажимает одну из «звёздочек» между пальцами и с силой выбрасывает вперёд. Оружие пронзает воздух с тихим, свистящим звуком, а после с лёгким треском вонзается в стоящую напротив деревянную мишень. Пара лучей «звездочки» остаются торчать наружу из места, где у манекена, будь он человеком, было бы расположено сердце. — Хочешь попробовать? — девушка неожиданно ободряюще улыбается, и Джисон пару раз неуверенно моргает. — Мне кажется, из всего представленного здесь овладеть им будет легче всего. — Хорошо, — Джисон соглашается и зажимает одну из «звёздочек» — подобно тому, как это делала Момо. — У него есть название? — Сюрикен, — мягко улыбается девушка, поднимая другую «звёздочку» со стола. — Это японское метательное оружие. Будь осторожен, лезвия довольно острые. Джисон проводит наедине с Момо почти весь день, который отвели им в тренировочном зале. Несмотря на то, что всевозможные разновидности кинжалов и ножей не стали привлекать его больше, всё же он не считает этот день потраченным зря. С твёрдой уверенностью и наставлениями Момо ему удалось овладеть этим придирчивым оружием. Возможно, не идеально — из восьми раз он попал в мишень всего пять, а в приоритетную область (сердце или голову) — три-четыре, если не реже, — но уже это можно считать маленьким успехом. За всё это время никто так и не присоединился к нему в секции холодного оружия. Несколько профи проходили мимо и провожали аккуратные ряды сияющими глазами — блеск лезвий явно завлекал их больше, чем Джисона, — но никогда не подходили близко. Парень не мог этого понять — зачем им скрывать свои умения? Все знают, что трибутов первого, второго и четвёртого дистриктов учат обращаться с оружием чуть ли не с рождения. Ни для кого не было бы сюрпризом или удивлением, если бы тот же Феликс парой движений пригвоздил манекена копьём к полу. Когда Джисон делится этой мыслью с Минхо во время ужина, тот лишь безразлично пожимает плечами. — Может, хотят удивить спонсоров своим показательным выступлением? — Их бы скорее удивило, если бы Черён начала вязать морские узлы, чем если бы взяла в руки топор. К тому же, они пока и смотреть на нас не думают. Минхо подхватывает палочками комочек риса и отправляет себе в рот. — Резонно. В любом случае, не думай об этом слишком сильно — это тебе не поможет. И ты не хочешь знать, насколько профи хороши. — Резонно, — копируя манеру Минхо, проговаривает Джисон и быстрым взглядом сканирует окружающих его людей. Ли говорил ему быть внимательным, и парень старается следовать его советам. Большинства трибутов в общем зале нет — должно быть, на этот вечер предпочли столовую на успевшем стать родным этаже и компанию своих менторов. Оставшиеся же жадно поедают свой ужин, сидя за маленькими столами на двух-трёх человек. Некоторые тихо переговариваются, но большинство поглощают разложенную в их тарелках еду молча — в их глазах Джисон видит засасывающую пустоту. Он понимает это чувство — ледяной страх, приходящий от осознания, что ты не дотягиваешь даже до банального минимума, необходимого для выживания на Арене. Первый из трёх дней тренировок не щадил никого. — Ты был в секции по основам выживания? — возобновляет беседу Джисон. — Ага, — Минхо скользит по его лицу привычным, режущим взглядом, убеждаясь, что его вопрос не преследует никакой конкретной цели, — «вязал узлы». — Ну и как? Понравилось? — А тебе понравилось метать сюрикены? — Ли изгибает бровь, устремляя вопросительный взгляд на Джисона. Хан слегка улыбается и деланно поджимает губы. — Окей, вопрос снят, — на лице Минхо на секунду мелькает нечто похожее на улыбку, прежде чем он закидывает в рот очередную горсть салата. В этот момент Джисон краем сознания ощущает устремлённый на них пристальный взгляд. Он резко разворачивается и успевает заметить, как незнакомый парень — один из трибутов, кажется, шестого дистрикта — судорожно опускает глаза в тарелку и раскусывает небольшую булочку. — Минхо, — Джисон поворачивается к Ли и, встречаясь с ним взглядом, старается незаметно указать на незнакомца, — он как-то странно на нас смотрел. Ты его знаешь? Минхо бросает краткий взгляд на его лицо и тут же отводит его. — Ким Сынмин, трибут из седьмого дистрикта. Обменялись сегодня парой фраз, пока делали одну простенькую ловушку. У него впечатляющие познания в области древесины. Джисон изгибает бровь. Минхо не тот человек, для кого характерен «обмен парой фраз» с другими трибутами. Да и чем его мог заинтересовать разговор о древесине? Только если… они обсуждали что-то ещё. Что-то, о чём Джисон не должен знать. Это может быть что угодно — в голове Джисона бьются ранеными птицами торопливые мысли. Думай. — Ты предложил ему союз? — Джисон пытается сделать свой голос лёгким и повседневным, словно спрашивает об обычной вещи. Но Минхо не глуп и не наивен. Он стреляет в Джисона твёрдым, холодным взглядом — подобным он смотрел на Феликса — и отрывисто отзывается: — Я никому не предлагаю союз. Джисон закусывает губу. С его языка почти срывается слегка наивное: «но кто же тогда мы?», однако тон, с которым Минхо произносит последнюю фразу, даёт ему понять, что это не та вещь, которую он будет обсуждать. И его взгляд… Джисон мысленно вздыхает — это очередной откат. Когда он позже переводит взгляд на парня, которого Минхо назвал Сынмином, то видит, как тот обменивается короткими фразами с сидящей напротив него девушкой — должно быть, вторым трибутом из его дистрикта. То, как часто он переводит взгляд на них с Минхо, устраняет все сомнения о предмете их разговора. В один момент девушка оборачивается, и Джисон, как нарочно, пересекается с ней торопливым взглядом. В её тёмных глазах не отражается, ровным счётом, ни единой эмоции — она моментально поворачивается обратно, и они оба, вместе с сидящим напротив Сынмином, подхватывают подносы с едой и уносят их в сторону мусорки, не говоря друг другу ни слова. Остаток ужина проходит в тишине, и лишь едва слышное пожелание «спокойной ночи» от Минхо перед тем, как они расходятся по своим комнатам, чуть усмиряет его беспокойное сердце.