Вернись ко мне

Тишину в комнате прерывает громкий треск. Клавиатура разбивается, столкнувшись со стеной, и с грохотом падает на пол. Акума зарывается пальцами в тёмные волосы и шипит проклятья, не то на себя, не то на тиммейтов, которые так позорно слились. А может из-за чего-то ещё, о чём другим знать не нужно. Заебало всё: стены собственной квартиры, Дота, «друзья», трансляции. Хочется облить всё бензином и сжечь к хуям, чтобы синим пламенем и дотла. Очередной тильт медленно сменяется пониманием, что это всё не просто так. Акума начинает искать виноватых. Первое, что приходит в голову — ёбаный Киев, в который так хочется вернуться. Но останавливает мысль — в одиночестве он там и дня не протянет. Да и здесь тоже не протянет, откинется скоро, как дворовая собака от холода и голода, не найдя в себе сил даже набрать доставку и закрыть окно. На дворе морозный февраль, но дома будто в десять раз холоднее, а ещё дома пусто, тихо, и выворачивает от одного взгляда на себя в зеркало. Акума думает, что скоро сойдёт с ума, не подозревая, но что уже давно съехал с рельсов, летя в ебучую пропасть, пропасть, ледяную, как чужие пальцы, сверкающую, как сумасшедший огонёк в чужих глазах, манящую, как... Блять. Акума выходит из игры, переводит компьютер в спящий режим, и комната погружается во мрак. Телефон на столе вибрирует, но парень внимания не обращает, топит себя в тишине, от которой по спине дрожь. Постоянно мерещится чьё-то присутствие, но Акума не верит, ни в призраков, ни в то, что здесь в принципе кто-то кроме него может быть. Особенно кто-то конкретный, такой нужный и ненавистный одновременно, но кого так хочется обнять до хруста костей, а потом сомкнуть руки на шее, перекрыть кислород и этим же кислородом стать, чтобы только он и навсегда. Мысли в очередной раз режут по-живому, раскраивая и без того искалеченное сердце. Этот вид селфхарма у Акумы был самым любимым и самым жестоким. Сначала наносишь удары по самым чувствительным точкам, а потом сплёвываешь сгустки крови, остатки чувств и крупицы какой-то надежды. Проходит четверть часа, прежде чем Акума возвращается в реальность, выныривая из этой кровавой бани в собственной голове. В чувство приводит звонящий телефон, противно царапая слух. Парень сверлит его взглядом, не понимая, какой еблан может звонить ему в полвторого ночи. Ладно, один еблан всё-таки может, и Акума хочет швырнуть этот поганый телефон следом за клавиатурой. Небеса его ненавидят, хотят, чтобы он поскорее себя изничтожил, иначе как ещё объяснить звонок ебаного Курседа так поздно. Проходит минута, и любой нормальный человек бы уже забил, но Курсед не нормальный человек — а ещё, Акума, блять, в этом уверен — он сейчас бухой. — Ты совсем долбоёб? Акума пытаться сделать голос таким, какой бы он у него был, если бы его вырвали из сна посреди ночи. Хриплым и агрессивным. — Я видел, что ты в сети был минут пятнадцать назад. И голос у Курседа далеко не бухой, в словах не путается и не ржёт в трубку. У Акумы в голове что-то переворачивается. — Если видел, то чё позвонил тогда? Я, может, спать лёг. Курсед на той стороне молчит, выдыхает как-то нервно, и Акуме почему-то кажется, что тот сейчас прикрывает глаза и губу кусает. Всегда ведь так делает, когда о чём-то думает. А Акума слишком отчётливо может представить это в своей голове. — Да хуй его знает, просто сидел и... — Прерывается как-то чуть пугливо, совсем Курседу не свойственно. — Просто захотелось позвонить. Ну, может, соскучился. Если уж Курсед не пьяный, то точно под чем то, потому что такую хуйню он мог сморозить только накидавшись. По крайней мере, Акума от него никогда подобного в свой адрес не слышал. Странно это всё, пиздец, но сердце на мгновение замирает где-то в горле, не давая и звука из себя выдавить, а Курсед продолжает уже более непринуждённо. — Ты сам не звонишь, а мне, может, скучно? Я захожу к тебе в лобби, а ты выходишь сразу, какого хуя, мужик? И без того холодные руки дрожат, а в груди с каждым новым словом разрушается стена, которую Акума так старательно пытался выстраивать. Ответить было особо нечего — да, он вёл себя последние пару недель как еблан, ведомый своими тараканами и обидами на весь мир. Искал виноватых, не хотел признавать, что проебался, что одиночество теперь убивало потому, что рядом не было одного конкретного человека, и что это однозначно какая-то болезнь. "Болезнь" на той стороне громко выдохнула в трубку, привлекая внимание. Акума вспомнил, что разговаривает по телефону, а слов так и не нашлось. — Заебался я, чувак, — выходит само собой, и Акума осознаёт, что нет смысла пиздеть — Курсед по одному только голосу поймёт, что что-то не так, всегда ведь понимает, уёбок, — всё меня заебало, домой хочу, в Киев, а не вот это всё дерьмо. Хочу, чтоб мы как раньше просто в ирл постримили, хуйнёй пострадали. Я уже разлагаться тут начал один, не хочу ничего, бабки скоро кончатся, а стримить вообще желания нет… Сдохну в этой помойке, может и к лучшему даже. Курсед слушает и где-то глубоко проскакивает мысль, что Акуме это и нужно было. Становится чуть легче, но тяжесть внутри не исчезает, как-то грустно становится, настолько, что глаза начинает немного щипать. Этого ему ещё блять не хватало. — Понимаю, на самом деле... — Голос у Курседа поникший и бесцветный, и Акума не уверен, что вообще когда-либо его таким слышал. — Я всё думал, может, нахуй мне эта Польша, вообще нихуя не радует. Раньше тоже хуёво было, но с тобой я себя хотя бы таким чмом не чувствовал, как сейчас. Акума думает, что весь этот разговор ему просто мерещится. Ещё недавно он со злости разъебал клавиатуру об стену, а сейчас хочется истерически смеяться. Если это не глюк, если Курсед сказал, что тоже хочет вернуться, то на душе становится ещё более паршиво. Потому что это только на словах звучит просто. Чувствовать не хочется, думать тоже. Но Акума выбирает травить себя до конца. Он говорит не думая, просто то, что в голове вертится. — Тогда вернись ко мне. Когда доходит, что сейчас из собственного рта вырвалось, охота с разбегу головой в стену въебаться. Сейчас Курсед должен сказать что-то тупое, пошутить, обозвать долбоёбом или просто отключиться. Так будет правильно, так пропасть между ними не превратится в чёрную дыру. Но Курсед идёт поперёк системе, показывает, что хуй он клал на все эти нормы и устои. Говорит тихо, но с такой тотальной обречённостью, что не по себе становится. — Вернусь. Звонок завершается вместе с кислородом в лёгких Акумы. В эту ночь он ловит паничку, засыпает под утро и проводит весь день в кровати, с желанием отключить своё существование. Курсед больше не звонит и не пишет, Акума давит в себе обиду и сам молчит. Проходит неделя, потом вторая, давящее одиночество постепенно становится привычным — не зря ведь говорят, что человек способен приспособиться ко всему. Вот и Акума приспосабливается, находит в себе силы посетить больницу, в надежде, что ему поставят последнюю стадию рака, и можно будет спокойно дожить свои дни под одеялом, предварительно попросив кого-то найти его тело позже. Ход мыслей не меняется, просто жить с ними теперь легче. Для Акумы это всё становится своеобразной зоной комфорта, пусть ему и не комфортно от слова совсем. Дни тянутся медленно, таблетки, прописанные врачом, помогают пропускать большую часть суток. В один из таких одинаковых дней Акуму будит настойчивый звонок в дверь. Сбрасывая с себя одеяло, парень тянется к телефону — на часах почти шесть вечера. Игнорируя с десяток пропущенных, Акума откидывает мобильный обратно, медленно поднимаясь. Звонок не утихает, и появляется желание начистить стоящему за дверью ебало. Акума поворачивает замок и толкает дверь. Он моргает, трёт глаза и неверующе смотрит на фигуру напротив. Первая мысль залетевшая в сонную голову — это галлюцинации из-за сдвигов в башке. Вторая залетать не успевает. Акума упускает то несчастное мгновение и уже утыкается носом в чужое худи. Тело прошибает осознание, что это не сон, не глюк, и что прямо сейчас ёбаный Курсед, который должен быть в своей ёбаной Польше, обнимает его в проходе. Акума обхватывает его руками в ответ, приподнимая голову, чтобы в глаза посмотреть. — И какого хуя ты тут делаешь? Курсед чуть отстраняется, улыбается этой своей Курседовской улыбкой и взглядом топит, а Акума совсем не против здесь и сейчас утонуть в чужих глазах. — А я пиздабол по-твоему?