Веник и мыло

      Веня Камушкин ни своим именем, ни фамилией с детства не гордился. «Вениамин», конечно, звучит еще куда более сносно, чем «Эдуард», спасибо маме за выбор, но в обиходе все равно получалась какая-то порнография — ещё со школьных времен за ним закрепилось постыдное «Веник».       И все бы не так печально, если бы в начале одиннадцатого класса у скромного и тихого Веника не сломался гормон роста в организме, превратив его в огромное двухметровое Венище, хотя мама до последнего надеялась, что ростом Веник пойдет как минимум в фотомодели, а не в какие-то охранники.       — Вы чей папа? — спросила училка из началки, ища, кому всучить последнего первоклашку для первого звонка.       — Пока ничей, — потупился Веник в свои кеды сорок пятого размера, нервно царапавшие носками белую полосу «линейки».       Ведь еще ни разу в жизни Веня даже не подвергался риску им стать. Проще говоря, на под торжественное «спроси у жизни строгой, какой идти дорогой» одного маленького девственника провожал за ручку в школьную жизнь один большой.       И именно в этот год, когда вместе с гормоном роста проснулись и остальные гормоны, Веня Камушкин четко осознал, какой именно дорогой ему по жизни предстояло идти.       Правда, в армии проблема с первым разом решилась довольно легко, хоть и не так, как он мечтал. Веник, в силу своей скромности, с девушками почти не общался, а с пацанами мог обсудить любые темы, кроме тех самых, которые «ну, вы поняли». Собственно, то самое знакомство, после которого у Веника «все случилось» в первый раз, примерно так и началось:       — Ну, ты понял, — дернув подбородком куда-то в сторону упавшего на кафельный пол душевой мыла, сказал один из дедов. Дедов — по званию, а не по виду, само собой. Внешне пацан был что надо: симпотный даже в уставной темно-синей рубашке, с большими, но хитрыми глазами и ямочками на щеках. Веник еще не успел привыкнуть к армейским шуточкам и подвоха с мылом не заподозрил. Мыла в части имелось навалом, но лишь у старших, а духам, только-только принявшим присягу, положено было это самое дешманское, пахнущее лимоном и совком мыло экономить. Тогда еще Веник не догадывался, что через полгода будет со скуки вытачивать из него разные фигурки, мечтая скорее дембельнуться, чтобы купить себе кусище настоящего итальянского, с ароматом розмарина и кардамона. А в тот раз он, без задней мысли, наклонился, чтобы поднять его, и вдруг получил смачный шлепок по заднице. Благо, поверх штанов — потому что пидорасил полы и бросился его поднимать вообще без задней мысли в голове.       Спонсор шлепка был на голову ниже, ладный, тонкий-звонкий, как любили говорить в семье Камушкиных, вздыхая, что их лосёнку таким уже никогда не вырасти, ибо перерос. «Перекормили!» — каждый раз огрызался Веник, почему-то косясь на бабушку. К своим восемнадцати, несмотря на юный возраст, он спокойно покупал пивас и сижки без паспорта (не себе, а друзьям, конечно — сам Веник запах сигарет до армии не переносил от слова нахуй). Тонкий-звонкий Веника почему-то не боялся, в отличие от остальных в части, и только тихонечко поскуливал от удовольствия, когда тот, отбросив смущение, все понял и вжал его в кафель. И вот так Веник впервые в жизни и познал чужой член. После этого они в сортире тайком раскурили на двоих зеленую сижку из дембельской пачки, Веник смущался, отводил глаза и кашлял с непривычки, хотя сига была понтовая, он жалел, что поцелуй с тонким-звонким у них получился только такой, непрямой. Попросить о большем Веник постеснялося, да и по иерархии не положено. Как это будет? «Разрешите засосать?» — «Отставить засосать!». Тот на прощание даже в щеку его не чмокнул — не положено у мужиков вообще, по ходу. Мацнул по заднице напоследок и вышел из сортира. Больше Веник своего первого не видел, даже имени не успел спросить.       Из армии Веник вернулся еще большим лосищем, чем уходил, заставив маму при встрече ахнуть от восторга:       — Настоящий мужчина! Не тростиночка, конечно, да, Серёж? — кивнула она папе, намекая на отцовский откуда-то взявшийся пивной живот. В тот же вечер папа прикрутил турник в коридоре (правда, пригодился он больше Венику) и перешел с «девятки» на «тройку». Мама же, окончательно убедившись, что из Веника фотомодель уже точно не вырастет, на ходу переобулась: — Крепкий. Сильный. Мощный! Девчонки, наверное, проходу не дадут теперь! Не сын, а богатырь!       — И педик, — робко добавил лосиным баском Веник.       В ответ не раздалось ни звука — родители лишь сделались чуть бледнее того армейского мыла, которое Веник весь свой срок службы любил и ненавидел одновременно. И если внешне он казался спокойным, как скала, что в основном и поспособствовало легкому принятию его ориентации семьёй, внутри у Веника в тот момент его гейский орган сделал предательское жим-жим.       До поступления в универ было еще далеко, Веник планировал готовиться, даже сходил в приемную комиссию, где его снова спросили, чей он папа, и долго сравнивали с фоткой в паспорте, на которой у его четырнадцатилетнего лица еще не было бородки, а у шеи — мощных трапеций. Веник смирился, что куковать ему до лета, набрал себе книжек для подготовки и устроился на временную работу в ТЦ. Мечтал, конечно, продавцом-консультантом в свой любимый бутик, где пахло как в оазисе шейха — после армии так особенно хорошо там дышалось, но без высшего не взяли. Пришлось быстренько пройти двухнедельную подготовку, получить шестой разряд, и вот Веник уже нарезал круги вокруг стендов с мылом и элитными шампунями, щеголяя в форменной белой рубашке с черным галстуком и пугая школоту басистым «Вам что-то подсказать?» Хотя подобные вопросы в его компетенции не входили, через пару месяцев, в предновогоднюю лихорадку, он нахватался от консультанток и уже мог подсказать что угодно, от нот селективных парфюмов до количества капель на корейских прокладках. Именно тогда, в самый разгар суеты, в магазин явился главный суетолог.       Веник в этот день усиленно старался не окосеть — глаза разъезжались оттого, что смотреть приходилось в разные концы зала, страхуя своего напарника на секторе возле другого выхода. Иногда рамка пищала, потому что кассиры в запарке забывали деактивировать наклейки. Тогда Веник либо отправлял горе-покупателя обратно к кассе, либо сверялся с чеком и выпускал как есть, если очередь на оплату скапливалась больше трех человек, а так было почти всегда. Веник не был, как остальные, собакой-подозревакой, но пару раз сталкивался со всякими редисками и жуликами. Обычно хватало одного хмурого взгляда, низкого «гхм» и дыхания в затылок покупателя, чтобы навсегда отбить у того желание что-то своровать, впрочем, как и купить. Поэтому Веник чаще всего стоял у входа (или выхода — это уж как посмотреть), и тренировал свой глазомер, пытаясь определить, не «Флауэр бай Кензо» ли у вон того мужика выпирает из кармана брюк.       У пацана, который в тот день ошивался в зале целых полчаса и перенюхал все, включая помады от «Мейбеллин», из карманов ничего не торчало, но радар Веника за него все равно зацепился. Сначала, правда, почему-то за задницу — наверное, потому что технически Веник все еще считался девственником, та дрочка в душевых с тонким-звонким не в счет, ведь так? Если не было писи в попу. Из-за такой вот неопределенности бедный Веник до сих пор смущался, когда видел парней, похожих на тонкого-звонкого. А этот суетолог был очень, очень похож. Прическа только другая и одежда такая, как сейчас модно: во что упал с утра, в том и приперся. Да в его штаны целых два Веника влезет! И еще останется место для пары соток мускусных селективов. Веник гипнотизировал эти штаны и руки, то и дело поправлявшие их в районе ширинки, пока вдруг не отвлекся на другого покупателя, а суетолог тем временем потерялся среди полок и хихикающих девушек и всплыл только на выходе, «запищав» сигналкой. Ну, как всплыл — как только он медленно просочился мимо замершего по стойке «смирно» Веника, вдруг дал деру, скользя кедами по блестящей плитке, и Веник, потеряв драгоценную секунду, сорвался за ним следом.       — А ну стоять! — кричал он пацану, пока тот юрко лавировал между охреневающими людьми. И ведь никто даже не подумал помочь — пацан летел с такой космической скоростью, что мог снести и столб, если б врезался.       Веник, в разы крупнее и тяжелее, сильно отставал, но почти нагнал воришку уже на фудкорте. Правда, схватить не успел: тот, увидев, что погоня не отстает, проскочил, пригнувшись у стойки, на детскую площадку и зарылся в бассейне с шариками с головой. Когда Веник попытался кинуться туда следом, путь ему преградил его клон:       — Вы чей папа? — спросил охранник.       — Я его! Летуаль… мыло, шампунь… Бежать, — запыхавшись, пытался объяснить Веник.       — А! — осенило его клона. — Ловить, наказывать, штраф?       — Так точно! — радостно кивнул Веник, и в этот момент мелкий суетолог, скатившись с горки в другой бассейн с шариками, ловко перепрыгнул ограждение детской площадки и полетел в сторону эскалатора. Веник, конечно, кинулся следом, но тот, перескакивая сразу по нескольку ступеней за раз, мгновенно скрылся на огромном, шумном и грязном от куч машин и мокрого снега подземном этаже. Найти его здесь шансов почти не было. Веник вздохнул — пора возвращаться на пост и получать свой первый штраф за просранного воришку. Как вдруг заметил в углу, прямо за запаркованной «девяткой», ворот знакомой куртки. Незаметно подкрался, улучив момент, когда суетолог отвернулся, пытаясь сложить награбленное в рюкзак, и набросился, крепко прижав его к стене.       — Попался! — выдохнул Веник ему в затылок.       Тот от неожиданности ахнул, вздрогнул всем телом, а потом как-то обмяк, и под ноги им посыпались коробочки и упаковки. Веник развернул пацана лицом к себе и вдруг тоже охнул и вздрогнул, почти как от оргазма: из-под съехавшей на лоб шапки на него смотрели чуть испуганные, но все такие же хитрые и наглые глаза, как в тот самый раз, в душевых, когда тонкий-звонкий развернул Веника к себе лицом и прижался членом к члену. Веник сразу же отпустил его, виновато извиняясь, пригладил смятую у ворота куртку. Тонкий-звонкий был еще прекраснее, чем тогда, потому что его волосы за год успели отрасти и торчали из-под шапки непослушными кудряшками, делая похожим на мальчика из тик-тока, где Веник тайком зависал, когда в ТЦ был мертвый час.       — Ну, привет. Наконец-то ты меня узнал, — хрипло усмехнулся пацан. — А ты сильнее стал.       Его губы были так близко, и рот Веника моментально наполнился слюной. Он сглотнул и как будто начал уменьшаться под дерзким взглядом. В тонком-звонком все было такое ершистое, даже брови и слипшиеся от вспотевшего лба ресницы.       — Так и будем стоять или, может, поцелуемся, раз такая встреча? — хмыкнул он, и Веник совсем растерялся. Опустил взгляд в пол, смутившись, и наткнулся на покраденные из магазина коробочки. Наклонился, собрал их по одной бережно и кивнул на рюкзак тонкого-звонкого:       — Ты мыло уронил.       — О. Спасибо. Ну, тогда я пошел?       — Ага, — кивнул Веник. — Только на прощание… — он, конечно, хотел поцелуй, но постеснялся, и лишь попросил: — Скажи мне свое имя.       Тот хмыкнул снова и, глянув на бейдж Веника, медленно, почти по слогам произнес, шевеля темно-розовыми губами, которые так мечталось поцеловать, как в замедленной съемке:       — Ве-ни-а-мин… А я Эдик. И я еще зайду.       Из зарплаты у Веника вычли, конечно, не только за мыло, но и за то, что он лох по жизни, еще и штраф сверху докинули. Но не уволили — и это было самым радостным, ведь ему обещали, как Карлосон — Малышу, вернуться, и теперь в каждом парне Веник с тоской и надеждой, подобно верной собаке Хатико, высматривал своего особо опасного суетолога, мечтая, как снова побежит за ним, и вот тогда уж точно стребует все, что надо. Это ведь в тот раз он растерялся, а в следующий точно покажет мастер-класс по наказаниям. Именно для этого теперь он каждый день тренировал каждую мышцу, и ту самую — тоже. Которая «ну, вы поняли».       Но дни шли, снег летал над застекленной крышей ТЦ, укутывая город снежным одеялом, и в этот момент в голове у Веника играла печальная музыка из черно-белых фильмов, а его воришка все не приходил. И вот на носу уже был новый год. Последний рабочий день, немного короче обычного, подходил к концу, и Веник устало следил за редкими покупателями в зале. Он уже и не надеялся на чудо, когда оно вдруг само материализовалось возле стенда «Шанель». Сердце сразу же забилось пойманной птицей и в горле, и в ширинке, но Веник, не подавая виду, что заметил Эдика, незаметно следил, выглядывая из-за бутылочек с шампунями и прячась за колонной с резинками для волос. Суетолог — Эдик — вел себя на удивление спокойно, даже вальяжно, как у себя дома, будто знал, что за любой кипиш ему теперь ничего не будет. И когда наконец невозмутимо прошагал мимо Веника, щеголяя выпиравшим из кармана бугром явно покраденных «Шанелей», рамка почему-то не запищала. Но Веник был уже на взводе. На низком старте. Он дернулся в его сторону, и Эдик, наконец поняв, что его срисовали, бросился бежать. Веник, само собой, кинулся следом.       Как и в прошлый раз, он нагнал его на паркинге, в самом дальнем и темном углу, где ставили машины работники ТЦ, развернул за плечи к себе лицом и впечатал спиной в стену. Губы Эдика расплылись в довольной улыбке. Оба тяжело дышали после погони, и Эдик лишь молча вытащил руку из кармана и развернул прямо перед лицом Веника длинный чек из Летуаль.       — Это тебе подарок, — сказал он. — За то, что я тогда украл.       Венику было все равно, ведь главный свой подарочек он сейчас держал в руках, которые с плеч незаметно переместились Эдику на щеки и бережно взяли его лицо в ладони.       — Вот мой главный подарок, — Веник от захлестнувших его чувств закусил губу и смущенно отвел взгляд. — Ведь ты давно уже украл кое-что поважнее мыла.       — И что же это? — хмыкнул Эдик, прижимаясь к нему животом и притягивая ближе к себе за бедра.       — Мое сердце.       Время вокруг словно перестало существовать. Даже машины будто перестали выезжать с паркинга.       — Тогда заткнись и накажи меня, — сказал наконец Эдик и потянулся к Венику губами, намотав его галстук на кулак.       Уже позднее той ночью, на границе старого и нового года, Веник теперь с гордостью мог сказать, что наконец-то у них все случилось по-настоящему, когда одно в другое — «ну, вы поняли».