Сдаться нельзя покорить

— Какого… черта?! — О, братик Изуна, а я искала тебя! Потренируешься со мной? — от моментально захлестнувшей волны из детского непосредственного интереса Изуна теряется и забывает о своем удивлении. Он просто шел мимо и имел неосторожность подойти ближе, заинтересовавшись, почему на поляне для тренировок его кузина сидит в одиночестве на земле лицом к дереву. То, что его интерес обернется предложением тренировки, Изуна мог догадаться, но любопытство всегда было его пороком. — Вы же должны были как раз тренироваться с сенсеем, нет? — Мы уже закончили, — грустно вздыхает девчушка, и Изуна чует недоброе, когда на детском, еще округлом личике проступает выражение безграничной печали, а карие глаза с длинными ресницами становятся подозрительно блестящими. Все признаки детской манипуляции на лицо. — Но этого слишком мало, я даже не устала! Мне нужно больше выкладываться, чтобы как можно быстрее стать самой сильной альфой! — Подожди, почему ты думаешь, что… — но Изуне не дают закончить вопрос. — Мне нужно стать самой сильной, и тогда я сама смогу защитить Тоби-сана и он признает меня. И никто не будет мне соперником! — Какой ещё «Тоби-сан»? — все же успевает вставить один вопрос Изуна, чувствуя, как шевелятся на затылке волосы в нехорошем предчувствии. Возможно, не надо ему знать. Возможно, что-то должно оставаться неизвестным. — А вот не скажу, вдруг ты захочешь его себе забрать, пока я не получила нужную силу? — в подозрении сузив глаза, упрямится Митсуко. Не то чтобы Изуна ожидал, что будет иначе. Любопытство до добра не доводит. — Ладно, но почему альфой? — обреченно вздыхая, Изуна решает подойти к вопросу с другой стороны. Обычно дети, в особенности девочки, не мечтают о конкретной принадлежности. Чаще всего они больше склонны думать о чем-то более сказочном, о принце и всепобеждающей силе любви, — как всегда казалось Изуне, — но уж точно никак не о силе Инь, не о силе альфы. — Ну как же? — как к несмышленышу, говорит Митсуко. — Если Тоби-сан омега, значит, ему нужна альфа. А так как он самый сильный, значит мне придется постараться, чтобы соответствовать ему! С такой логикой, конечно, не поспоришь. Но откуда в детской голове кузины появились подобные идеи? И кто такой, черт возьми, этот «Тоби-сан» из-за которого все началось? Изуна молчит, глядя на уверенное личико Митсуко, и пытается прикинуть, как глубока может быть проблема. Но тут его взгляд цепляется за дерево, у которого он и обнаружил кузину, и паззл моментально складывается. Лучше бы он ослеп еще в юности. На сухой коре, на уровне глаз восьмилетнего ребенка, — на уровне глаз Митсуко, конечно же, — кунаем довольно бережно выцарапаны иероглифы знакомого до скрежета зубов имени. — Тобирама?! — Так вы знакомы? — ухватывается девчушка, почти зло глядя на Изуну оценивающим взглядом. Быть соперником кузины, пусть и надуманным, было последним в списке всего, что он готов сделать в жизни. Сразу после мира с Сенджу. — Тоби-сан все равно только мой, ваше знакомство не имеет значения. — Но Тобирама не… — набирая в легкие воздух, пополняя запас терпения, запинается Изуна. — Не омега. — Конечно, он омега, — авторитетно заявляет Митсуко таким тоном, с каким обычно ученые мужи объявляют о непреложной истине. — Мне не мог померещиться тот запах и ощущение, что возникло рядом с ним. — Нет, я точно уверен, что он альфа… — почти в состоянии аффекта качает головой Изуна. Как так получается, что он вполне серьезно обсуждает с ребенком принадлежность своего врага? — И, Митсуко, Тобирама — Сенджу. А Сенджу — наши враги, — медленно и с расстановкой проговаривает он. Неужели такие простые истины нынешнему поколению нужно действительно напоминать? Когда он был в ее возрасте… — Ну и хорошо, думай, как хочешь — одним конкурентом меньше! Так как насчет тренировки? — совершенно не проникнувшись словами Изуны, напоминает об исходной просьбе Митсуко. — Подожди-подожди, так откуда ты его знаешь? — Расскажу, если обещаешь потренироваться! Изуна не знает, от чего он больше в ужасе: от того, что Митсуко настойчиво требует отдельных тренировок, — а в тренировках детей Изуна чуть хуже, чем просто ужасен, — или от того, что она взаправду хочет оказаться альфой, потому, что решила, что Тобирама омега и влюбилась в него со всей силой детской невинной души? С каких пор этот день начал больше походить на ночной кошмар? Но выяснить, с чего все началось — необходимо. Зная всю историю, Изуна сможет понять, как выкорчевать бредовые идеи из головы кузины. Он прикрывает глаза и обреченно кивает. Если нужно пожертвовать остатком дня и парой-тройкой сотен нервных клеток для тренировок Митсуко — так тому и быть. Цена должна быть соизмеримой с насущной проблемой. А влюбленность Учиха, пусть и ребенка, в одного из клана Сенджу — это, воистину, огромная проблема. — Это произошло два дня назад, когда меня впервые пустили на поле боя…

Два дня назад

Этого стоило ожидать. На самом деле, ему слишком долго улыбалась удача, а не попасться в течение шести лет — действительно невиданный фарт. Тобирама ожидал чего-то подобного чуть ли не каждый день, он был готов к тому, что природа, подавляемая годами, напомнит о себе, и это станет небольшой проблемой. Действительно небольшой, потому что после первого раза он готов ко всему и при любых обстоятельствах. В мире шиноби, где все люди делятся на три сущности, омеги — самые редкие. Если верить старым преданиям, легендам и просто историям, неровно записанным на свитках, омегам просто не везло. Имея невиданные запасы жизненной силы, пугающие способности к сенсорике, способные дать самое крепкое потомство — омеги уничтожались веками. Когда Тобирама был маленьким, этот факт казался ему нелогичным, глупым, чем-то, на что способны только недальновидные, узколобые взрослые. Но стоило ему поднабраться жизненного опыта, опыта в реальных сражениях, и причины истреблений стали для него понятны: один из лучших способов уничтожить врага — уничтожить его будущее. И так, из поколения в поколение, кланы намеренно убивали омег из вражеских кланов, чтобы уменьшить процент сильных наследников у врагов. В каждом клане, конечно, сложились свои традиции. И когда взрослый мир стал и миром Тобирамы, он вначале беспрекословно принял негласное правило, что омегам Сенджу не место на поле боя. Это казалось ему правильным: защитить самых ценных — важнее всего. Но однажды его мнение изменилось. Мать Тобирамы была омегой. Омегой из Сенджу, которой никогда не позволяли даже смотреть в сторону боев. Но ни все эти правила, ни традиции — ничто не уберегло ее от смерти. Когда прямо к ним в дом ворвались лишь с одной целью — убить, мать не спасли традиции. Но ее могли бы спасти силы и умения шиноби. Те умения, которыми она не владела, потому что омегам Сенджу нет надобности подобному обучаться. Росший в строгих условиях, стремящийся к силе, что присуща каждому альфе, наблюдая за миром вокруг, Тобирама для себя решил лишь одно — с омегой связывать свою жизнь он точно не будет. Ведь это бы означало практически обречь себя на боль от потери — Сенджу ни за что не позволили бы ему обучить омегу делу шиноби, даже для защиты. Правила в клане его не сильно беспокоили, а принимались просто как должное. И какого же было его удивление, когда внезапно все изменилось, перевернулось с ног на голову, и что-то не важное — стало вдруг важным. Ему было шестнадцать, когда обычная миссия по разведке у границ территории клана превратилась из прогулки по лесу в бег с препятствиями. Препятствиями в виде целого отряда Учиха, севшими ему на хвост, и приветом от матушки природы. Вначале Тобираме подумалось, что он попал в гендзюцу — ну не мог же мир вдруг резко качнуться, стать словно ярче, насыщеннее запахами, а его тело резко ослабнуть? Но спустя еще несколько миль он понял, что гендзюцу было бы благословлением. Но это оказалось не оно. Отряд Учиха стал вдруг быстрее, их огненная чакра сильнее начала забиваться в нос и душить горло, словно Тобирама засунул голову в пожарище. Возросшая скорость врагов настораживала, но не так сильно, как внезапное подсознательное желание замедлиться. Тобирама всегда считал себя довольно сообразительным, всегда, вплоть до этого случая. Почему сложить дважды два у него забрало несколько миль — ответить сложно. Но то, что именно в этот момент проснулась его сущность, он понял лишь в тот момент, когда помимо чакры начал ощущать и запахи своих преследователей. То, как реагировал его организм — это и близко не было похоже на то, как проснулась сущность альфы в Хашираме. От ужаса осознания Тобирама чуть не врезался в дерево, с трудом подкорректировав траекторию бега. Перспективы складывались не лучшие: если ему удастся ускользнуть и вернуться домой — его моментально запрут дома, называя заключение защитой. А если не удастся и нагонят враги — что же, лучше уж сразу умереть. Продолжая бежать, но уже не зная, куда и зачем, Тобирама впервые познакомился с тем, что обычно называют паникой. Возможно, Боги смилостивились, и надежда в тот день проявила себя необычным образом — Тобирама учуял чакру, не принадлежащую ни Сенджу, ни Учиха. Он поднажал, делая ставку на риск, и почти влетел в небольшой лагерь, сплошь состоящий из шиноби клана Узумаки. Очередным везением было и то, что его не прирезали на месте — возможно, его перекошенное лицо и расширенные в ужасе глаза дали понять незнакомцам, что он не намерен нападать. Тобирама, нелепо замерев посреди дороги, совершенно не знал, что сказать и как попросить помощи. Стыд душил похлеще огненной чакры Учиха. Помимо неприятных сюрпризов, в тот день должно было произойти и что-то хорошее. Этим хорошим внезапно оказались сами Узумаки. Ошеломленные, не понимающие, что происходит, делегация из девяти человек не смела нарушить молчание. Но посмела одна девушка — она вышла вперед и без лишних вопросов молча отвела Тобираму в конец лагеря, и, заведя в палатку, протянула несколько сосудов. Впервые в жизни испытывая подкашивающую ноги благодарность, Тобирама навсегда проникся уважением к Узумаки. Девушка — Мито — оказалась до боли проницательной и, не задавая лишних вопросов, объяснила, как полностью скрыть свой настоящий запах и подавить все симптомы, что приносит сущность омеги. В будущем, когда они встретились вновь на территории Сенджу, Мито и словом не обмолвилась, что знакома с Тобирамой, и ни разу за все прошедшие годы не упомянула о его сущности, позволив всем продолжать верить в то, что Тобирама — альфа. Тобирама всю жизнь потратил на то, чтобы стать сильным, быть тем, кто защищает. И если для этого ему всего лишь нужно обманывать целый мир — не так уж и страшно. Если он не может изменить традиции клана — ничего. Но и клан не может изменить Тобираму. И сейчас, конечно, он тоже готов к сюрпризам, готов не допустить, чтобы его тайна осталась нераскрытой, тем более в разгар сражения с Учиха. Уходя из-под прямого действия Катона, Тобирама на автопилоте складывает печати и призывает так много воды, как только может. Хашираме всегда казалось забавным, что, нейтрализуя так все огненные атаки Учиха, он будто создает новую стихию — пара. Тобирама же знает, что использовать воду против огня не лучшая идея, когда сражаешься с носителями шарингана. Но ситуация требует именно таких мер. Уйти незаметно с середины боя, с середины поля — задача чуть ли не сложнее самих попыток победить. Головокружение и жар не дают обмануться — прямо сейчас все в радиусе ста метров могут чувствовать запах омеги. Этот факт заставляет Тобираму двигаться на пределе своей скорости в сторону леса — ему нужно буквально несколько минут, чтобы выпить настой, использовать мазь на шее и отдышаться. Никто не должен заметить его отсутствия и, тем более, никто не должен даже предположить, что запах — его. Почему-то сложнее всего контролировать себя именно в моменты сражения с Учиха. О причинах думать не хочется. Пробираясь сквозь пар, лавируя между своими и чужими, Тобирама до боли концентрирует сенсорное восприятие. И, когда до леса остается жалких пятнадцать метров, это же сенсорное восприятие улавливает то, что Тобирама не может просто игнорировать. Заку — хороший воин. Он сильный и преданный клану почти также, как и сам Тобирама. Но когда он заносит катану над ребенком — Тобирама не думает о нем, как о хорошем и преданном воине. И, конечно, не думает о ребенке, как о шиноби из клана Учиха. Пусть он сам впервые взял оружие в еще более раннем возрасте и тоже участвовал в первых сражениях, когда ему не было и семи, но позволить произойти еще одной детской смерти за пределами его возможностей. Сжав зубы, он бросается в сторону и за секунду до того, как лезвие разрубило бы ребенка на две неровные части, буквально выхватывает его из лап неизбежности и уносится прочь. Лишние потраченные секунды могут дорого обойтись. Остановившись среди деревьев, в месте, где звуки сражений почти не слышны, Тобирама позволяет себе отпустить ребенка — девчушку — на землю и привалиться спиной к многолетнему дубу. На вид ей явно меньше десяти, щеки еще не утратили припухлости, а глаза — наивности. Если бы не большие по размеру доспехи, если бы не рана на голове, из которой кровь заливает яркие глаза и скулы, если бы не дрожащие руки, все в мелких порезах — эта наивность осталась бы с ней еще на долгие годы. Тобирама почти отчаянно вздыхает. И что ему теперь с ней делать? Одно он знает наверняка — не позволив ей сегодня погибнуть, он сможет ночью спокойно уснуть, не терзаемый совестью. — Дяденька, вы… Но Тобирама не хочет слышать, что же она спросит. Может, поинтересуется, зачем? Зачем кому-то спасать своего врага? Он грубо перебивает ее. — Я обработаю твою рану, — кивает он на залитое кровью лицо. Будь его отец жив, непременно поинтересовался, что же с Тобирамой не так. И был бы прав. Вот он, носитель шарингана, прямо перед ним, безоружный и беззащитный. А что он? Он, вместо того, чтобы воспользоваться случаем и добыть охраняемое додзюцу врага, обрабатывает ему раны. Присев, Тобирама неспешно промывает рану водой, смазывает пахучей лечебной мазью, также неспешно, почти методично, обматывает голову девчушки бинтом. И изо всех сил старается не наткнуться на взгляд распахнутых в неверии ярких глаз, внимательно рассматривающих его лицо. — Как ваше имя? — почти с придыханием, как мерещится Тобираме, спрашивает девчушка, пока на ее щеках расцветает яркий румянец. — Тобирама, — решается ответить он правду, закрепляя бинт. — Тобирама? Прямо как главного противника братика Изуны. Он всегда, когда тренируется с сюрикенами, шипит что-то похожее, — наивно делится девчушка, заставляя Тобираму сначала распахнуть глаза шире, а после и растянуть губы в намеке на улыбку. Впрочем, чего-то подобного от Изуны он и ожидал. — А я — Митсуко. — Митсуко, скоро все закончится, но ты не должна выходить, пока кланы не разойдутся, — наставительно глядя в светлое личико, говорит Тобирама тоном, каким его обучал отец. Получив уверенный кивок, он выпивает настой и обтирает шею дурно пахнущей мазью, которую всегда носит с собой, и с удивлением замечает, как Митсуко, принюхавшись, выглядит разочарованно. — Твоя основная задача сейчас — позаботиться о себе, — повторяет он еще раз и, не сдержавшись, гладит Мутсуко по всклоченным темным волосам. — Есть, Тоби-сан! Тобирама усмехается внезапному прозвищу и, не оборачиваясь, уходит обратно на поле. Все заняло чуть больше времени, чем он рассчитывал, и его уже могли начать искать. В сражениях Мадара всегда чувствует себя как рыба в воде. Лязг метала, привкус крови, взрывы и вспышки чакры — на всё это он смотрит с раннего детства и не мог не привыкнуть, стать частью того, что называют «войной». Полностью погружаясь в сражение, — особенно с таким достойным противником, соперником, как Хаширама, — Мадара забывает обо всем остальном мире, растворяясь в безумном танце боя. Но как главу клана, обязанности не оставляют Мадару ни на секунду, как бы сложно не было стараться помнить о них, когда складываешь печати и отбиваешься от чужих смертельных атак. Сегодняшний бой Мадаре не нравится по нескольким причинам. Во-первых, как главе клана, ему никогда не нравилось, что у Учиха вполне нормально брать на сражение — на первое посвящение — детей. Но каждый раз, стоило ему напомнить незадачливым родителям, сколько их чаду, которое они с гордостью отправляют на поле боя, лет, как те непременно воспринимают это за жест неуважения, сомнения в их силе и потенциале их ребенка. Будто бой — единственный способ стать достойным носить герб клана Учиха. И, конечно, по всем законам, сегодняшним утром у него в отряде появился ребенок, родители которого пришли к мысли, что пора. Девочка, совсем мелкая, смотрела на все происходящее большими напуганными глазами, но упорно сжимала губы и бросалась в бой. Мадара был таким же. Но то, что ему повезло выжить и дожить аж до сегодняшнего дня, не означает, что так же везло и всем остальным детям. Присмотр за девочкой не дает сосредоточиться на сражении в полной мере, постоянно вынуждая оглядываться и выискивать глазами низенькую фигуру. И, возможно, из-за рассеянной концентрации, Мадаре везет почуять и посторонний запах. Запах — это во-вторых. За годы привыкнув ко всем запахам альф, бет и омег, с которыми он выступает плечом к плечу, и с которыми ему приходится сражаться, Мадара точно может различить, когда на поле появляется кто-то новый. Все эти ароматы, как и запах паленой кожи, железный запах крови и выжженной земли, все они стали привычны и уже давно не отвлекают от основного. Но, когда в ноздри забивается запах дождя, запах озона, запах чего-то свежего, как глоток воздуха для задыхающегося, Мадара отвлекается. То, что это омега — так же не подлежит сомнениям, как и то, что омега эта не из Учиха. Отпрыгнув от Хаширамы как можно дальше — ближе к тому месту, откуда, как ему кажется, он чувствует аромат, Мадара дает слабину и прикрывает глаза на одно мгновение. Он определенно точно уже слышал его — много лет назад, точно больше пяти. В тот день он и еще несколько человек были в патруле, и также ничего не предвещало новых потрясений. Но тогда, совершенно внезапно, он почувствовал дождь и озон и мимолетную вспышку чакры, которую почти сразу мастерски подавили. Его отряду этого было достаточно, чтобы гнать неизвестного вплоть до ничейных территорий, а там им преградили дорогу Узумаки. Запах пропал также внезапно, как и появился, но тогда Мадара был уверен, что его владелец нашел защиту как раз-таки у Узумаки, что отнекивались и неприкрыто лгали, что никого не видели и ничего не чувствовали. И сейчас, как смутное воспоминание из прошлого, как давнишний полузабытый сон, — вновь этот запах. Распахнув глаза, Мадара видит перед собой клубья пара — явный признак того, что младший из братьев Сенджу развлекается. Но вот Митсуко он не видит даже с шаринганом. Озираясь, но не находя самого младшего члена отряда, единственным утешением для Мадары служит лишь то, что среди павших он также не видит детской фигуры. Понимая, что ни о какой битве речи идти больше не может, а все внимание и мысли сосредоточились на поисках Митсуко и заставляющем терять самообладание таинственном запахе, что начал рассеиваться — прямо как в прошлый раз, — Мадара подает сигнал к отступлению. Хаширама выглядит тоже слегка обеспокоенным, и не понятно — то ли внезапным отступлением Учиха, то ли чем-то другим, о чем Мадара не знает. Не говоря ни слова своим людям, чтобы не слыть мягкотелым, Мадара внимательнее присматривается, почти до боли напрягая глаза с активированным шаринганом. Как вдруг из-за деревьев появляется невысокая тонкая фигура. — Митсуко… — подойдя к девочке, Мадара быстро пробегается по ней взглядом и спотыкается о перевязанную голову. Работа явно принадлежит не ребенку. — Где ты была? — Я не хотела сбегать! Но я была ранена, а тут вдруг появился тот человек, и он забрал меня и обработал ранения, я правда хотела вернуться как можно быстрее, но он просил не выходить… — скороговоркой, почти бессвязно лопочет Митсуко, глядя на главу клана большими виноватыми глазами. — Понятно, — говорит Мадара, хотя ему, по правде, совершенно ничего не понятно. Кроме того, что ребенок жив и даже стараниями неизвестного — здоров. — Мы возвращаемся. Не поясняя причин их скорого отступления, Мадара бежит вперед, домой, пока все его мысли вертятся вокруг одного: может ли быть как-то связано появление этого запаха и исчезновение Митсуко, во время которого ее ранения были обработаны?