ДимДимыч, а здесь почему так липко?!

— ДимДимыч, а здесь почему так липко?! А-а-а! — А это я газировку пил. — А крошки откуда?! [Толкает крошку] — От бутерброда отвалились. — А это что за красная куча?! — Наверное, кетчуп от пиццы с грибами. Фиксики: 1-ый сезон, 20-я серия

Джинсово-синие маятники ног бессмысленно болтаются над мутным зеркалом воды, свисая с подгнивших деревянных мостков. Шнурки весело качаются, то и дело ускоряя темп. Они болтаются настолько быстро, что аккуратные бантики, удерживающие кеды на ватных мальчишеских ногах, превращаются в свисающую вермишель. Тут же темная пучина вод обволакивает обувь и, стягивая податливый 35-ый размер с дрожащих стоп, забирает его с собой. Паучий ворох мыслей тревожно шерудит лапками в черепной коробке пацана: “Мама будет кричать… Новые совсем…”. Голова устало тяжелеет и устремляется за потеряшкой, уводя за собой обмякшее желатиновое туловище, и оно скользит, разрезая перед собой липкую водяную материю. Едва различимый в толще глубины ботинок, хаотично переворачиваясь, пускает букеты пузырей, которые раздражающе застилают и без того слипающиеся глаза. Мальчуган хватает протянутый ему канат шнурка и позволяет ему поводырём вести себя в незнакомом пространстве. Ботинок замедляет своё движение, врезаясь во что-то наподобие иллюминатора. Над ним, освещая все вокруг фосфорически-голубым, загорается кластер мерцающих блоков. Наблюдающий напрягает зрение, чтобы разобрать, что предстало перед ним. “Соляринолик… Соляри-Нолик…” – сомнамбулически протягивает руку к циклопическому эмбриону заворожённый. Вдруг загоревшийся зрачок сущности беспорядочно метается по орбите исполинской глазницы, поглощая в бездну своей тьмы все, включая размякший ботинок, испускаемые им липкие пузыри и покорно тянущегося за ним на поводке шнурка дитё. Густое маслянистое ничто просачивается в раковины его ушей, вызывая раздрабливющее отвращение. Нечеловеческие звуки пронзают слух: С… Л… Р… Н… Л… К… – разбирает парнишка среди сводящего с ума гула – Д… Дм… Дмч… – Дим Димыч!!! Учительский вопль нарушает гробовую тишину урока русского языка. Покрывшийся холодным потом девятиклассник, вскрикивая так, будто пытается заполнить страдающие от асфиксии лёгкие, рывком отрывается от парты. – А это, Пейтон, наша “прелесть” – Дима Кудыкин. Класс, периодически посматривая на реакцию новенького, вместе с Татьяной Валерьяновной заливается смехом. Дим Димыч, привыкший к подобному, закатывает глаза и, подперев голову рукой, отрешённо смотрит в окно, мечтая поскорее услышать спасительный звонок. Его привычное одиночество нарушает грохот по-хозяйски плюхнувшегося на стул америкоса. Дим Димыч вопросительно разглядывает нового соседа, а затем переводит внимание на класс и замечает неприличное количество женских взглядов, вдруг прилипших к его излюбленной последней парте первого ряда. – Бабочки наши, вы не в сафари-парке! У вас ОГЭ на носу, а на мальчика можно и после урока поглазеть. Свои очаровательные глазки перенаправьте-ка на доску! Постепенно все утихают и погружаются в дебри синтаксиса. Урок пошел по обыкновенному сценарию. Дим Димыч скучающе выводит в тетради символы, кажущиеся ему лишенными всякого всякого смысла, как вдруг – как его там – Пейтон пихает его своим удивительно мускулистым локтём. – Look! Пейтон разжимает под партой кулак, в котором покоятся два замысловатых болтика – зелёный и голубой. Дим Димыча как током бьёт. Он округляет глаза.