Скоро кончится дождь

— Андрюшка! Андрей точно помнил, как ложился спать, а вот как проснулся и приехал сюда — и куда это, сюда? — уже нет, поэтому не успел среагировать, когда на него запрыгнула смутно знакомая девчонка и повалила на траву. Девчонка была худая, по-подростковому нескладная, и сбить Андрея с ног у неё не было никакой физической возможности, даже с эффектом неожиданности, его мужик-то далеко не каждый мог завалить, а тут сопля соплёй. Но девчонка опрокинула его на спину, уселась на бёдра и счастливо разулыбалась — и внезапно это стало неважно. — Анфиса? — А я знала, что ты узнаешь, — Фиса прищурилась и неожиданно щёлкнула его по носу. — Миша будет ругаться, что ты так рано, но на самом деле он ужасно скучал, так что ты его не слушай. Миха. Точно, раз здесь Анфиса, значит, и Миха тоже здесь, значит… — Подожди, я что же, умер? — No shit, Sherlock, — Фиса закатила глаза, вскочила на ноги и протянула руку, чтобы помочь подняться, и Андрей залип на свою же худую кисть. Он как мог ощупал себя, пытаясь сообразить, как такое возможно: ни живота, ни щёк, вместо бёдер одни кости. Анфиса схватила его за плечи и развернула к повисшему прямо в воздухе зеркалу, в котором отражался взъерошенный и ещё не выкрашенный в дикий блонд парень, которого Андрей в последний раз видел своими глазами лет сорок назад, не меньше. — Но как? — Косишь под умного, а так и не понял, — наиграно вздохнула Фиса, обняв со спины. — Здесь мы такие, какими были счастливее всего. — Я думал, счастливее всего ты была с Михой. Анфиса отошла от него, потянула за длинный рукав расшитой блузки и одними губами улыбнулась так, будто знала что-то, чего он сам ещё не знал. — Я когда-то тоже так думала. Но здесь врать себе не получится. — Да где это здесь? — А тебе это так важно? Андрей прислушался к себе и понял, что нет. Внутри была лёгкая светлая грусть, что он ушёл, оставив Агату и девочек, но он точно знал, что они справятся и что это их не сломает. А ещё он вдруг понял, что тут так легко не только от того, что он стал моложе и худее — ушла тупая ноющая боль, которая так в него врослась, что он уже и забыл, как жить без неё. Больше не было неизлечимой тоски, не было вины, не было той оборванной потерей сердечной нити. — А Миха знает… — Конечно. Мы все сразу почувствовали. Не забивай голову, потом поймёшь, как это работает. — Тогда почему.., — Андрей сам оборвал себя. Может, это только он страдал все эти годы. Тут так спокойно и умиротворённо, разве тут может быть больно? — Потому что дурак, — Анфиса тряхнула головой, и резинки с хвостиков сползли ниже, растрепав причёску. — И ты тоже дурак, по глазам вижу, что-то себе уже надумал. Миша вот убеждает себя, что ты и думать о нём забыл, расстроишься только, если увидишь. Андрей против воли рассмеялся: звучало точно по-дурацки, да и он не лучше. — Где он? — Тут нет конкретных где, Андрюш. Просто подумай о нём, и иди, — Фиса встала на цыпочки и клюнула в щёку. — Заглядывайте как-нибудь, когда отлипните друг от друга. Её звонкий смех раздавался, даже когда она исчезла, а Андрей сконцентрировался на Михе — почему-то вспомнилось, как тот встречал его на вокзале с армейки и чуть не вплавил в вагон, влетев на полной скорости. Та самая нить, что десятилетиями уходила в пустоту, вдруг натянулась и потащила за собой: и Андрей впервые за целую вечность увидел Миху. И больше вообще ничего не имело значения. Миха снился часто, но обычно это было что-то несбывшееся: будто Андрей никуда не уходил, а Миха жив, будто они помирились и бесконечно разговаривали и сочиняли. Часто — кутёж между концертами, где Миха не торчал и они не начинали сраться из-за любого пустяка. Но такого Миху он почему-то не видел во снах почти никогда — совсем юного, утопающего в не по размеру взятой футболке, с голыми руками, чуть отросшими за неуставную длину волосами и взглядом как у совёнка. Андрей в два шага сократил расстояние и впечатался в сокрушительном объятии — Миха в его руках на мгновение замер, а потом вцепился в ответ. Плевать, что это было за место — пока Андрей мог обнимать его, уткнувшись в шею и чувствуя, как тот осторожно гладит шею, это было раем. — Мих. — Ты дурак, тебе ещё жить и жить, ну ё-моё. — Я тоже рад тебя видеть. — Прости меня. — Прости меня. Прозвучало одновременно, и они, неловко рассмеявшись, наконец смогли оторваться друг от друга. — Андрюх, ты же знаешь, что я тебя простил. Пойдём, покажу кое-что. Миха взял его за руку и куда-то потащил — пространство просто изменялось вокруг них, пока, наконец, не обрело очертания пруда в чаще густых деревьев. — Ещё не совсем готово, но я и не ждал тебя так рано, к тому же художник из меня, сам знаешь. Но теперь-то уж ты сделаешь, как надо. Миха смущённо ковырял носком листву, и Андрей, даже не вглядываясь, понял. — Это же наш Лес. Ты создал тут наш Лес, Мих. Это же невероятно. Миха вконец засмущался и упал у самого берега, пока Андрей восхищённо разглядывал по-настоящему оживший мир их песен. Несколько тропинок вели куда-то вглубь, их не терпелось исследовать, но на это у них оставалось всё время мира, а сейчас хотелось сесть рядом и касаться-касаться-касаться, чтобы окончательно поверить. — А что ты имел в виду, когда сказал, что я знаю, что ты меня простил? — Андрюх, ну ты чего, мы ж с тобой сколько уже об этом говорили, ё-моё. Ни настоящий совсем юный Миха, ни их Лес, ни даже помолодевший он сам — ничего так не выбивало почву из-под ног, как это признание. — Подожди, то есть… Мои сны? — Конечно. — И все те мелодии… — Мои, да. Я тут столько всего написал, даже половины тебе не слил ещё, буду тут развлекать. — И когда… — Ага. Андрей закрыл лицо руками и упал на спину. — Андрюх, ну ё-моё, ты на отражение не смотри, тебе сколько лет, что ты так реагируешь? — Миха хлопнул его по бедру и так и не убрал ладонь, а Андрей беззвучно застонал. Одно дело жить в мире, где тебе снятся разной степени откровенности эротические сны с погибшим другом, от которых просыпаешься с неуместным возбуждением и болезненной тоской, и другое — знать, что этот самый друг не просто в курсе, но и принимал в снах самое активное участие. — То есть ты… — Ну да. Знаешь, смерть — она очень быстро мозги прочищает и избавляет от всяких глупостей. Андрей открыл глаза и приподнялся на локтях: Миха, ссутулившись, смотрел на водную гладь и в солнечном свете казался невообразимо красивым и одиноким. На мгновение показалось, что он сейчас растворится, как всегда пропадал во снах за мгновение до будильника, — и тогда Андрей рывком поднялся и обнял его со спины. — Почему мы так и не поговорили об этом при жизни? — Дураки были, — Миха пожал плечами и заёрзал, чтобы удобнее устроиться в объятиях. — Натворили хуйни всякой. Я, конечно, по большей части. — Мих, ты чего? — снова показалось, что Миха ускользает, и Андрей сильнее сцепил руки, чтобы удержать. Один раз уже отпустил, на все жизни хватит. — Ты же заметил, как здесь светло? Ни боли, ни вины, ни обид. И ты понимаешь, той чёрной дыры во мне, что вечно толкала к краю, тоже нет. — Так это же хорошо, разве нет? — Андрюх, ты меня любил, даже если мы так и не поговорили. Того меня, понимаешь? А сейчас кто я вообще такой? — Ты дурак, — неожиданно зло выплюнул Андрей, не размыкая объятий и утыкаясь носом в мягкие волосы. — Думаешь, я тебя любил за то, что ты себя гробил? За то, что ты у меня на руках сдохнуть пытался? И раз во снах правда ты был, то точно знаешь, кто ты такой. Человек, которого я люблю, вот ты кто. Миха неудобно вывернулся в его руках и обнял в ответ, почти растёкшись на коленях. — Я тоже тебя люблю. Вынырнувшая из пруда русалка обрызгала их водой и уплыла к другому берегу.