Молочные реки

             Он любил его, кажется, всю свою жизнь. С того самого момента, когда мелкий омега подошёл к нему в песочнице и нахально попытался забрать игрушку. - Это для дела, - сказал и посмотрел очень серьёзно. На лице темнели разводы грязи, но Сонхва показались они совершенно к месту – мальчишка был красивым даже с ними. - Ладно, - согласился он и разжал пальцы, отдавая требуемое. Попросился в игру - а можно мне с вами? Позади мелкого грязнули толпилась кучка таких же грязнуль. Все младше Сонхва, но быть в этой команде захотелось отчаянно. - Давай, - кивнул кудрявой каштановой головой их капитан, принимая в отряд, и они провозились на той детской площадке до самого вечера, мама еле Сонхва увела. И ещё покачала головой – тебя же, сынок, девочка приглашала покачаться на качелях, зачем ты полез в грязь? Не нашёл никого лучше, чем это генетическое недоразумение? Недоразумение звали Ким Хонджун, и был он самым восхитительным генетическим недоразумением в закрытом мирке Сонхва, который ближе к совершеннолетию уже знал – таких отклонений в мире становится всё больше, и если во времена его родителей на мальчиков с единственным, но работоспособным яичником смотрели с некоторым страхом и непониманием, то сейчас этим никого уже не удивишь – природа, разрешив извечный гендерный конфликт двух полов, предоставила глупым людям решение, компромисс и возможность быть счастливыми с любым партнёром. Хонджун был омегой доминантного типа с положительной формой мутации и выглядел соответствующе – немного двуполо, но не женственно. К шестнадцати он стал ослепительно красив, оставшись по-прежнему хрупким, тонким и миниатюрным. С пометкой в медкарте – репродуктивная система феминного типа, беременность разрешена, естественное родоразрешение разрешено, наследственность никаких отклонений не несёт. Не спрашивайте, каким образом законопослушный, но очень влюблённый Сонхва добрался до этих данных. Еженедельные визиты семьи Хонджуна в дом к семейству Пак, когда они стали дружить семьями, превращали его в безмозглый кисель. Сто семьдесят сантиметров мальчишеского изящества, поправив на узких бёдрах плавочки, ловко ныряло с бортика в бирюзовую воду роскошного бассейна и долго резвилось там, сверкая подтянутыми ягодицами. Сонхва хотелось эти булочки укусить. Но вынырнув из своего собственного, влажного, склизлого бассейна, полного сладкой омежьей смазки – боже, о чём он думал – Сонхва покусы оставлял на потом. В свои постпубертатные годы он уже был рассудительным и спокойным альфой. Он был завидным, прекрасно воспитанным женихом, сделавшим свой выбор. Мама смирилась – надеюсь, твой омега не станет капризничать и доказывать свою никому не нужную мужественность и порадует нас с отцом внуками. Сонхва обещал и собирался поговорить об этом с Хони в ближайшее время. Обо всём остальном они, кажется, договорились ещё в той песочнице, где Сонхва влюбился в него без памяти – в его миниатюрность, его командирский нрав и яркую харизму, под стать покрашенным нынче в красное волосам – Хони был бунтарём, но не воинственным, а лёгким, свежим, летящим к своему блестящему будущему на всех парах. Он учился на кого-то творческого. Сонхва опережал его на год и был немного скучнее в выборе профессии. И к концу обучения понял, что бассейны закончились; закончились их семейные встречи, времени стало не хватать, даже чтобы просто выехать с собственной семьёй к морю на выходные, учёба отнимала все силы, какие свидания. Он даже не помнил – было ли их соглашение чем-то материальным или же он попросту в жаркое, непростое гормональное своё время нафантазировал его себе, выламываясь под простынями в сладких судорогах первого гона, пачкая ткань белья бесконечно изливающимся из члена семенем. Казалось, это было условием по умолчанию – быть вместе после окончания университета. Так считалось правильным. Только вот не Хонджуном. Столкнувшись на каком-то семейном торжестве, на котором Сонхва видел его в последний раз, и то мельком, больше они не пересекались. И в очередное раннее, рабочее утро альфа сидел на своей кухне и морщился – от того, что никак не мог подсчитать месяцы разлуки, и ещё от того, что молочник, исправно доставлявший в его район деревенскую продукцию, подсунул неудавшийся кислый творог. Первый год работы был тяжелым, Сонхва чувствовал, как устал, и как стремительно в этой круговерти пронеслось несколько месяцев новой его, абсолютно взрослой жизни. Хонджун как раз должен был сдавать выпускные, самые страшные экзамены, вряд ли ему требовалось в это время хоть чьё-то внимание, но Сонхва неожиданно почувствовал необъяснимую тревогу, словно ледяной сквозняк прошёлся по загривку. Он пальцем удивлённо коснулся впившегося в нижнюю губу белого клычка, слизнул с прокушенного места кровавую каплю, вкус которой перемешался с кислым творожным. Стало противно. Запахи шибанули в ноздри, Сонхва передёрнуло, он глянул на календарь и вздохнул – у гона были своеобразные симптомы, и спутать их с чем-то иным было невозможно. И как это было всё не вовремя. - Здравствуй, мама, - сказал он в трубку, надевая на ходу пиджак, хватая другой рукой портфель, попутно закипая от того, что проклятая ложка для обуви опять куда-то подевалась – пришлось втискиваться в новые стильные ботинки, жестоко ломая им пяткой задник. – Мама, а мы в ближайшее время случайно не приглашены к Кимам на… Он честно старался придумать на ходу хоть какой-то повод для этого приглашения. Не понадобилось. - Сонхва-я, милый, ты всё ещё думаешь об их Хонджуне? Вы же перестали общаться… Я думала, уже и не будете. Что за блажь. Вот как это звучало. Сонхва проглотил. И подумал, что найти омегу – к чёрту его экзамены, да и маму тоже – необходимо срочно, немедленно, прямо сейчас. Он сдержанно отработал положенные восемь часов, прибрался на рабочем месте. Протёр смотровой стол. Протёр медицинские инструменты. Протёр клавиатуру компьютера. Два раза. И понял, что отчаянно боится. Что непоправимо, непростительно отдалился, что даже не звонил, позволив закрутить себя ритму взрослой, и как оказалось, не такой уж свободной жизни. Его затошнило от волнения. Или это был тот жуткий кислый творог, которым он попросту отравился. Это было давно, он пару раз подвозил на машине Хонджуна к университету и отлично помнил дорогу. Припарковался за территорией и шагнул в студенческий шумный мир с ностальгическим удовольствием. Факультет Хонджуна наполняли яркие, даже неоновые личности. Его собственный, стального цвета костюм смотрелся среди всей этой радуги блекло и скучно. Но на альфу оборачивались, Сонхва был красив, элегантен и отчаянно фонил эндорфинами. Хонджуна он увидел издали. Каштановые, уже не красные, чуть вьющиеся волосы мягкой чёлкой прикрывали ему глаза. Эти глаза радостно смеялись. Хонджун обернулся, почуяв пристальный взгляд, увидел Сонхва. И засиял. Сейчас побегу к нему, прямо по газону, грациозно перепрыгну через табличку «По траве не ходить», схвачу, закружу, подумал ослеплённый Сонхва. Память угодливо предоставила совсем не вовремя страшную цифру девять – точное количество месяцев, которые Сонхва Хонджуна не видел, заработавшись. И это было просто возмутительно. Из члена тоненькой струйкой потекло. - Привет, - сосредоточенно произнес Сонхва, когда наконец подошёл к Хонджуну, примерно обогнув газон по пешеходной дорожке. - Привет, – ответил Хонджун. Красивый, глаза яркие, большие. В ушах чёрт знает сколько проколов, рубашка белоснежная, полупрозрачная, расстёгнута на две верхние пуговицы. А под рубашкой даже майки нет. Сонхва непроизвольно опустил глаза именно туда. Потому что два мокрых пятна расплывались на уровне сосков, и они, яркие, крупные, начинали просвечивать сквозь отяжелевшую влажную ткань рубашки так явно, что невозможно взгляда было оторвать. Становилось неприлично. В воздухе пахло весной и сливочками. У Хонджуна вдруг страшно расширились зрачки, чернотой затапливая тёмно-карюю радужку, на скулах вспыхнули два розовых пятна, и он резким движением, пальцами схватив ткань рубашки у себя на груди, отодрал её, прилипшую, от кожи. Тёмные симметричные горошины перестали быть видны, но два мокрых пятна никуда не делись. - А-а, - глупо протянул Сонхва и облизнулся. Больше он ничего не смог. Молочный запах был божественным. И он, к сожалению, означал, что ничего у Сонхва с омегой Ким Хонджуном уже не будет. - Поздравляю, - выдавил альфа из себя и разозлился – и когда только Хонджун успел. Успел с кем-то познакомиться, с кем-то начать спать, забеременеть от него, родить ребёнка и ходить теперь по своему университету с полными грудями отборного жирного молока. Молочка. Сливочек. М, как же, наверно, вкусно. - Сонхва-хён! – послышалось резкое, и Сонхва распахнул глаза. Ноздри ходуном ходили, сливочный призвук грудного омежьего молока Хонджуна делал теперь из Сонхва ещё больший кисель, чем его круглые ягодицы. Теперь-то, после родов, ставших, наверно, намного круглей. - Сонхва-хён, очнись, - снова позвал Хонджун и непочтительно треснул его по руке. – Мне нужно тебе что-то сказать. Спасибо, конечно, но нет. Сонхва сглотнул сливочный аромат, застрявший где-то в глотке и покачал головой. - Я… рад. На самом деле рад, Хони. Джуни. Хонджун-а. Господин Ким. Да. Потом снова поздравил. Нет, ну он же цивилизованный человек. Он всё понимает. Не понимает только – когда. Когда, он спрашивает? Когда Хонджун успел? На последнем-то курсе??? Сонхва спать не успевал, а этот… Трахался в своё удовольствие. Раздвигал стройные миниатюрные ножки. Позволял какому-то чужому альфе… Ох. Голова раскалывалась – Сонхва гнал машину, превышая на целых пять километров разрешённую скорость. Альфа внутри бесновался. Орал – он мой! Был же мой!!! Как можно было потерять это сладкое, сливочно-молочное чудо? Хонджун позвонил как раз вовремя, молодец – когда Сонхва только-только успокоился, убрал разбитые тарелки с пола, вытер кухонный гарнитур от некачественной сметаны, которая и вполовину не пахла так, как пах этот развратный омега, без спроса переспавший там с кем-то, забеременевший и родивший ребёнка. Не от Сонхва, заметьте. - Хён, привет, - сказал деловито Хонджун, едва Сонхва поднял трубку. – Ты чего убежал? Я хотел тебе всё рассказать. Только не по телефону, ладно? Сонхва договаривался с ним будто во сне. В другой руке, словно меч, наперевес держал твёрдый свой член, надеясь, что разговор скоро закончится и он спокойно себе уйдёт в душ – дрочить и плакать. Или же наоборот, надеясь и желая продолжать диалог, слушая приятный омежий голос, который только подгонял к разрядке. Одна беда – тихо кончать Сонхва не умел. Поэтому быстро свернул беседу, как только почуял – скоро. Ковролин оливкового цвета, модный, новый, он загубил, накончав на него целую реку. И стал заранее психологически готовиться к встрече – в том красивом парке, хён, хорошо? Где мы когда-то давно гуляли. Где ты мне купил мороженое. А потом цветы. А потом пончики в глазури. Мягкую игрушку. Где так меня и не поцеловал. Что. Сонхва вздрогнул, вспомнив тот день в мельчайших подробностях. Этот день существовал, запрятанный далеко в закоулках памяти. Затерянный среди всех остальных дней, наполненных спешными делами, которые казались Сонхва намного важней. Важней поцелуя, например. Боже, какой он был дурак. В парк он пришёл чуть раньше. Хонджун не стал испытывать его терпения и был уже там. Словно торопился. Словно летел на свидание, как в годы ранней юности, когда ещё не был… папочкой. Хонджун – папа, горько проговорил Сонхва вслух. И продолжил прятаться в пышных, ароматных сиреневых кустах, наблюдая, как красивый Хони в пушистом розовом кардигане ёрзает своей круглой попой по скамейке. Кардиган был расстёгнут на одну пуговицу, а под ним была тонкая футболка. А под футболкой у Хонджуна были две драгоценные горошины с острыми, красными, набухшими верхушечками. Сонхва зажмурился и незаметно поправил в брюках член. Извращенец, подумал о себе. И продолжил смотреть. Ветер доносил до чувствительных ноздрей яркий сливочный запах. Сонхва, чтобы перебить его, сломал ветку сирени и судорожно сунул под нос. Не помогло. Ничего уже не помогало. Хонджун был звездой, совершенно теперь недоступной. О чём вообще разговаривать было. Сонхва набрал его номер и заикаясь, проблеял о крайней занятости – это она, проклятая, вынудила его проворонить самого прекрасного омегу на свете. Сказал, что прийти на встречу не сможет, ему очень жаль, и прочая, прочая. Хонджун напрягся всем телом, повёл носом по ветру и сделал совершенно невозможную расстроенную гримаску на лице – Сонхва был готов разрыдаться от нежности. Ладно, встретимся в другой раз, да, хён, спросил его без особой надежды. Сонхва без особой надежды пообещал. И так и остался стоять в кустах глупой сирени, которая почему-то пахла чьим-то грудным молоком. Хонджун печалился недолго. Снова забарабанил по экрану смартфона. Написав сообщение, откинулся на спинку скамейки и задрал голову к небу, рассматривая облака. Сонхва залюбовался. Говорили, только что родившие люди все такие – обдолбаны гормонами и поэтому немного ку-ку, радуются чему-то совершенно обычному. Или это говорили про счастливых? Счастья вскоре подвезли целый вагон. Издалека было слышно. Черноволосый, смуглый, очень шумный парень появился в конце аллеи, таща за собой детскую коляску-люльку. Он лихо подкатился к нежному мечтательному Хонджуну, прогомонил приветствие, наклонился к коляске, выковырял оттуда шевелящийся ворох розовых одеял и бесцеремонно ткнул этим комком в Хонджуна. Хонджун радостно рассмеялся, что-то ответил, но руки подставил вовремя, принимая младенца, который наверняка папулю почуял – голодно заорал. Сонхва смотрел без удивления. Он был готов. Вот, вот цена твоей неторопливости и рациональности, глупый альфа. Вот она, цельная ячейка общества, которую создал твой омега, пока ты ждал стабильности и удобного случая. Давал ему время на подумать, на поучиться и закончить университет. Вот теперь у него, даже ещё ничего не закончившего, есть и другой альфа, и ребёнок не от Сонхва, и сладкое молоко для этого ребёнка. Запах которого даже сиренью не перешибёшь. Сонхва вдохнул полной грудью восхитительный аромат. Интересно, Хонджун даёт своему альфе в постели сосать… Чёрт. Гомонящий альфа тем временем продолжал темпераментно гомонить. Сонхва, спасибо предгонной обонятельной чувствительности, вычленил его сладкий аромат тоже. Даже слишком сладкий. Потом опустил взгляд на крупные, упругие даже на вид бёдра. На аппетитные ляжки, маленькую стопу. Потом вгляделся в лицо – яркое, черноглазое, с призвуком распутной цыганщины; с красивым абрисом скульптурных скул, с полными, сочными губами; расслышал высокий, визгливый смех. Омега? Раздумывать и строить догадки помешал Хонджун. Он деловито распахнул свой кардиганчик, мельком осмотрев пустынный парк. Задрал футболку. Сонхва маньячно впился взглядом в его голую грудь, с набухшим алым соском, с которого сочилось белое. Ребёнок требовательно заорал, молоко потекло. И задумка природы была настолько прекрасна, что Сонхва вдруг забыл о всей той постельной грязи, о которой не мог не думать, возбудившись. И стало ему до безумия спокойно – размеренно плыли над головой облака, сирень неправильно пахла сливками и сметаной, незнакомый омега приплясывал возле коляски от вынужденного безделья, а Хонджун… Хонджун, блаженно прикрыв глаза, давал грудь маленькому ребёнку. Сонхва слышал звуки чмоканья, сосания; звуки мокрые, сладкие, аппетитные, которые мешали в нём и нежность, и любовь, и вожделение. Он машинально сглотнул слюну. Слюна была безвкусной. Малыш сосал долго. Омега рядом с Хонджуном извёлся. Невдалеке появился прохожий, который быстрыми шагами шёл именно к ним – двум беззащитным омегам и спрятавшемуся в кустах, обдолбанному молочным запахом Сонхва. Сейчас выскочу, повалю, скручу, обезврежу, подумал, чего он сюда прётся. Но незнакомый омега спокойно повернулся к подошедшему альфе, точно, альфе – подтёк к нему плавно, хищно, ткнулся носом в челюсть, заурчал на весь парк неприлично чувственно, а альфа только масла в этот омежий огонь подлил – шлёпнул по заду, потом схватил пятернёй смачно и сладко, Сонхва аж прочувствовал под собственной ладонью давно забытое ощущение упругой ягодицы. Да, он спал, конечно спал с другими омегами, даже будучи в призрачном статусе жениха Хонджуна. Но лучше бы он спал с Хонджуном. Потому что альфа этот, перестав тискаться, склонился к кормящему и что-то заугукал на младенческом. Мордой тыкался прямо в сисечку, сволочь. Хонджун улыбнулся и ему тоже и отмахнулся рукой – не мешай. Альфа послушался и снова схватился за первого. Уверенно обхватил его затылок, притянул к себе и незамедлительно запихнул ему в пухлый рот свой язык, причмокнув хором с ребёнком. Хонджун закатил глаза. А через десять минут аккуратно отнял сосунка от груди, запахнулся, и протянул заснувшее дитё в руки отца. Альфа покачал свёрток, помурлыкал в младенческое личико и положил его в коляску. Обнял рукой черноглазого цыгана, они недолго все вместе о чём-то поговорили, а потом парочка покатилась прочь. Сонхва обалдел. Эй, Хонджун, эй, орал внутри него встрепенувшийся альфа, у тебя ребёнка уносят, дурень, держи их, эй! Чего сидишь, горе-папаша! Кому ребёнка отдал, а? Да что вообще происходит? Кусты сирени ходуном ходили. Хонджун, посидев на скамейке ещё немного, вздохнул и направился прямо к ним. Залез в чащу сиреневых цветов, неловко попытался подхватить оседающего на ватных ногах Сонхва. - Вылезай, - приказал. – Хватит тут прятаться и в обморок от предгонной лихорадки падать. Сонхва собрался – не валиться же на хрупкого кормящего Хонджуна. Тон приказа которого абсолютно точно совпадал с тем самым, которым тот требовал отдать ему игрушку в песочнице. Ничего не изменилось. Мой командир любимый, масляно заблестев глазами, подумал Сонхва, позволил довести себя до скамейки и только там вырубился от пьяного весеннего воздуха, от любви и привкуса жирных сливочек, сладостью осевшего на языке. … - Ты же взрослый человек, хён, - услышал сквозь мутную пелену потихоньку возвращающегося сознания. – Мог бы и догадаться. А ещё лучше – мог спросить. Уён – рецессивный омега, и как только забеременеть смог. Я, впрочем, не удивился, Сан – настоящий жеребец. Ебались они где только можно. То есть, трахались. Совокуплялись. Ну. - Я понял, не повторяй, пожалуйста, - слабо прошелестел Сонхва, совершенно опустошённый от такой характеристики другого альфы. Ему-то теперь, после позорной потери сознания, статус жеребца вообще не светил. - Ладно, я буду выражаться более… м… - Хонджун запнулся и машинально поправил под одеждой мягкую складочку грудной мышцы. Сонхва вспыхнул. Кровь от головы снова устремилась в другое место, грозя повторным обмороком. У Сана оказались неординарные способности, когда дело касалось Уёна. Живого, искрящегося, сияющего, любимого, восхитительного, сладкого, узкого, тесного, горячего, влажного, такого неправильного в своей генетической рецессии и поэтому совершенно не ожидавшего этой внезапной беременности. - У них и шансов никаких не было, понимаешь? – заглядывая в глаза, рассказывал Хонджун. – Ни на что. Родители Сана были против. А они поженились. Ещё на втором курсе. Сан был готов за Уёна убить, умереть, без очереди взять ему капучино в прайм-тайм в лучшей кофейне. Смешно. Сонхва улыбнулся. - Им уже никто ключей от аудиторий не давал, - продолжил Хонджун, - все знали, чем закончится. Когда Уён в течке был… Хонджун заботливо заглянул в лицо Сонхва – не упадёт ли в обморок от подробностей снова? Сонхва сердито мотнул чёлкой. - Я взрослый человек, – сказал. – Продолжай. Хонджун продолжил. Течки у Уёна были злые, длительные, словно природа специально над ним посмеялась, устроив рецессивному омеге развлечение – иногда болезненное, иногда - сладкое, но абсолютно бессмысленное, потому что медицинское заключение было жестоким – процент зачатия даже в такую обильно-интенсивную течку не превышал ноль целых четырёх десятых. - Ты можешь только представить, Сонхва-хён? – восхищённо спрашивал Хонджун. – Уён, его неполные полпроцента и Сан, успевший оплодотворить его в самое узкое фертильное окно из всех возможных!!! Слишком много медицинских терминов, думал Сонхва. Слишком много восхищения чужими способностями. Слишком сильный молочный дух. Сейчас кончусь. - Значит, беременность наступила, - логично закруглил он, желая вежливо порадоваться за неспособного Уёна и его спермозавра Сана, и почему-то совсем не удивляясь – при такой частоте половой жизни можно было и дерево осеменить. - Наступила, - подтвердил Хонджун, и вот теперь Сонхва стал немного соображать, зачем ему всё это рассказывали. - Это их ребёнок? – спросил, нахмурившись. - Их, - кивнул Хонджун радостно. – Уён не мог кормить грудью. Тут уж его гены, кое-как позволившие ему зачать и выносить, взбунтовались: молока не было. - Ну и кормились бы смесями, в чём проблема, – возмутился Сонхва. – Зачем принуждать кого-то, не понимаю… Хонджун засмеялся – его прекрасный, природой сотворённый доминантный омега с прекрасными шансами на зачатие, вынашивание, рождение и естественное вскармливание. - Я знал, что ты выкрал из медкабинета мою карточку, - признался со смеющимися глазами, красивый, сияющий. Сонхва покраснел. Давно дело было. - Помнишь, что в ней было написано? Сонхва? Неформальное обращение резануло слух, но было почему-то приятно. Словно они стали немного ближе. Доминантный альфа и доминантный омега. Идеальная пара. - Меня никто не принуждал. Я пришёл к Сану с Уёном, поздравить, помочь, - стал рассказывать Хонджун дальше. – Уёна только выписали, операция была сложная, ему распахали живот от и до, шов болел, ходить тяжело было, Сан разрывался между ним и малышкой, а у той – колики, смесь подобрали неподходящую. Сменили – срыгивания до рвоты. Девчонка только заснёт, Сан сразу же к Уёну, ляжет с ним, живот ему целует и плачет – это я тебя чуть не убил. В общем, плакали они там все постоянно. Жалко их было. А я ребёнка ревущего на руки взял и у меня потекло. Сонхва застыл. У Сонхва потекло тоже. - Ну, хён, ты же записи в карточке помнишь? – затормошил его Хонджун. – У меня сильный родительский инстинкт, врождённый, генетически обусловленный. Да и течка должна была тогда вот-вот начаться. Гормоны бесились. Трахаться хотелось, ой. - Что? Что? – Сонхва не выдерживал такого Хонджуна однозначно. Расслышал только последнюю фразу. Ту, где трахаться хотелось. Почему мне не позвонил, чуть не ляпнул. - А что? – немного сердито переспросил Хонджун. – Я тоже живой, и у меня есть потребности. Просто… учёба, всё такое. А ты… А я, вспомнил Сонхва, только-только устроился на работу. Про течки чужие не думал, сухарь. У Хонджуна от гормональной бури хлынуло молоко полной рекой. Сан вцепился в него, как в спасательный круг. Ну и. - Покормлю ещё пару недель, - сообщил Хонджун. – И переведём на смеси. Переведём. Ага. Сонхва помрачнел. - Так, - сказал тяжело. – А фон гормональный свой ты нарушить не боялся с таким принудительным кормлением? А сбить собственный цикл? М? С какой периодичностью у тебя шли до этого течки, рассказывай. В конце концов, я не только взрослый человек, я ещё квалифицированный врач. Хонджун тихо хихикнул. - Сонхва-хён, напомни-ка мне, какой ты врач? – спросил и сделал хитрую рожицу. Сонхва заскрипел зубами. - Ветеринар, - сказал через усилие. – Но это ничего не значит… - Это значит, - строго проговорил Хонджун, - что если у меня заболеет кошка, я обязательно обращусь к тебе. Но вот мои течки – не твоя забота. Если конечно ты собираешься и дальше… ну. Он вдруг посмотрел на Сонхва робко, почти испуганно, с надеждой на то, что дальше Сонхва как раз-таки не собирается. Ни ждать, ни медлить. Сонхва затрясло – ещё не хватало, чтобы Хонджун сейчас первым ему признался и предложил… да хоть что-то. - Да! – заорал он невнятно, но жизнеутверждающе. - Да! Да!!! Хонджун понимающе рассмеялся. - Я очень соскучился по нашему общению, хён, – сказал сдержанно. – Мы можем теперь быть, как раньше? Или даже... больше? Ты же не будешь реветь сейчас раненым полоумным самцом от необоснованной ревности и того факта, что я слишком ответственен за своих друзей, за новую жизнь, за свою команду? Я был полностью откровенен с тобой, ты близкий мне человек, и я хочу стать ещё ближе. О, Сонхва умел читать между строк. - Да, - повторил он, словно других слов у него не осталось. Хотя нужно было бы обязательно обозначить, насколько ему не нравится, как этот озабоченный Сан смотрит на кормящую грудь Хонджуна. И всё-таки уточнить про течки - когда. - Больше не бегай от меня, хён, - попросил Хонджун. – И говори прямо, что хочешь. Вот кто его за язык тянул. Сонхва открыл рот. - Пососать? Хонджун сделал круглые глаза. Сонхва досадливо отвернулся. - Я только хотел сказать… - начал бестолково, уже понимая, что и дальше говорить нужно правду, как бы неловко она ни звучала – слишком пресно было у них всё до этого, слишком ровно и не совсем понятно, пока у остальных – романтика и трах в аудиториях. – Я хотел сказать, что тоже живой человек, Хонджун. Живой… альфа. И у меня тоже есть потребности. Хонджун тихонько придвинулся к нему ближе, принюхался и сладко прикрыл глаза: Сонхва облило молочным ароматом с головы до ног. - Мне бы хотелось, Сонхва-хён, чтобы ты говорил о своих потребностях сразу, и желательно, вслух. Спасибо, господи. Сонхва опустил взгляд на пушистые холмики грудей Хонджуна, набрал в лёгкие воздуха и сказал. А что. *** Как примерный ветеринар – кто же насилует кормящих самок? – Сонхва дождался окончания кормления, которое как раз совпало с завершением его одиноко проведённого гона и учёбы Хонджуна. Сан трепетно теперь кормил сам, держа бутылочку у ротика дочки, и радостно сообщал – никаких колик. - Надо думать, - бурчал Сонхва. – В кишечнике наладилось, грудное молоко нормализовало естественную микрофлору. Грудное молоко моего омеги, на минуточку. - Не волнуйся, мы будем молиться на сисечки твоего Хонджуна всю оставшуюся жизнь, - отвечал Сан, и Сонхва неосознанно скалился – сисечки его Хонджуна были теперь неприкосновенны. Сам он впервые коснулся их только после последнего экзамена – опухлость и некоторая болезненность исчезли, организм перестроился, входя в спокойный режим, соответствующий двадцатилетнему возрасту. Но Хонджун по-прежнему пах молоком. И Сонхва по-прежнему хотел… пососать. - Мне нужно, очень нужно, омега, - шептал он Хонджуну на ухо, когда они наконец добрались до кровати после длительной прогулки, обязательного для свидания колеса обозрения и лёгкого, но пикантного ужина в ресторане какой-то там кухни. - Да, да, - на все кряхтения распалённого Сонхва отвечал Хонджун послушно. - Хочу сосать твои соски, Джуни, - стонал Сонхва ему на ухо. – Они просвечивали. Они текли молоком и просвечивали, чёрт! Хонджун выпутывался из рубашки. Из футболки. Из брюк с какой-то замысловатой плиссированной поверх юбочкой – и кто надоумил его надеть на себя всё это? Если он прекрасно знал, что сегодня будет секс? Наконец-то – секс. - У меня до сих пор оттуда немного сочится, хён, – признавался в ответ Хонджун жарко. Сонхва затыкал ему рот поцелуем и смахивал маленькие руки, которыми омега прикрывал грудь – инстинктивный защитный жест, оставшийся со времён кормления – и следом зарывался лицом в плоское, мальчишеское. Но соски так и не потеряли объёма и яркости – были красными, плотными, с капелькой остаточного молозива на самом кончике. Сонхва сосал. Рычал, тискал руками под собой стонущего Хонджуна и сосал. Потом опускал руку ему между ног и проверял раскрытие. И чувствовал под пальцами обильную влагу: снизу Хонджуна заливало так же сильно. - Течёшь, – стыдно объявлял Сонхва и надавливал подушечкой на скользкую серединку входа. От пальчика Хонджуна выгибало. - Как мы… будем… - бормотал он, немного дезориентированный множественной стимуляцией – Сонхва ни в чём себе не отказывал и трогал, мял, тискал его повсюду. Уговаривал себя быть спокойнее – он у Хонджуна первый. Но всё в омеге хлюпало совсем по-взрослому, жалеть не хотелось. - Сзади, - всё-таки ответил он на вопрос. – Так будет легче. Хонджун напряжённо кивнул. Встал на четвереньки. Сонхва зачем-то заглянул ему под живот, выше пупка – маленькие сосочки острыми кончиками повисли, будто бы тяжелые капли непролившегося молока тянули их к полу. Надо будет красивое бельё купить, кружевное, чёрное, подумал ещё и нырнул под Хонджуна, ловя ртом это розово-молочное чудо снова. Хонджун охнул, неожиданно оказавшись на Сонхва сверху, они поёрзали, прилаживаясь телами друг к другу, Сонхва пошуршал презервативом, руками развёл чужие ляжки пошире, наддал бёдрами, наугад толкаясь кончиком члена между ягодиц. - Ты же хотел сзади, - напомнил Хонджун испуганно – головка как раз скользнула внутрь, заставив его замереть. Да уже хоть как-нибудь, мысленно простонал Сонхва и, тихонько приподняв таз, вошёл глубже. Зафиксировал руками разведенные бёдра омеги, чтобы не дёрнулся обратно. Смотрел прямо в большущие красивые глаза. На трепещущие ноздри, на приоткрытый рот, белую шею. На соски. Которые не увидел бы, трахаясь они по-собачьи. Это был рай. Хонджун скакал на нём, сначала осторожно и туго, а потом, приноровившись, очень даже резво. Капельки сосков подпрыгивали вместе с ним. Сонхва скакуна придерживал, временами скользил ладонями на разведённые ягодицы, трогал между ними, задевал пальцами свой член, с натянутой вокруг него тонкой кожицей входа, потом перемещал руки вперед, тянулся к соскам, гладил живот, шелковые волоски паха и небольшой пенис. Когда дрочил Хонджуну, тот сжимался туго и даже немного больно, но той самой, сладкой болью, и Сонхва уже готов был кончать – обильно, бурно, громко. Хонджун успел первым, тихо ахнул, запрокинул голову к потолку, живот заходил ходуном, а задница сжалась ещё сильней – в Сонхва полетели капельки пустой омежьей спермы. Сам он, зависший в секунде от разрядки, зарычал от нетерпения, опрокинул Хонджуна под себя. Уставился на прыгающие перед глазами соски. Застонал, бестолково толкаясь. Капнул слюной с оскаленных клыков на лицо, на шею. Вылизал. Хонджун, расслабленный уже, терпел, морщился без привычки к крупному члену у себя внутри. Потом вздохнул, взял лицо Сонхва в ладони, заставил посмотреть на себя. - Давай уже, сделай, что ты там хочешь сделать, Хва-хён. Я же вижу, как тебе охота, даже кончить не можешь. Сонхва зажмурился от стыда. Шепнул – спасибо. Выскользнул из Хонджуна, сорвал презерватив, встал над грудью на колени, немного поелозил по коже кончиком члена, потыкал головкой в яркие соски, надавил, перепачкал в текущей собственной смазке, дёрнул два раза себя за член, погоняв шкурку туда-сюда, и упал на одну руку, обильно кончая мощной струёй прямиком на эту молочную грудь. А когда увидел, как сперма заливает соски, снова чуть в обморок не хлопнулся. - Хочу детей от тебя, - сказал после, упав на омегу, придавив его к кровати и чувствуя, как растекается между их телами его семя. Много, много семени. Хонджун засмеялся счастливо и немного задушено. - Тогда ты немного промахнулся, хён, - сказал. – Детей надо делать анатомически в другом месте. Ну да, ну да, беззлобно ругнулся про себя Сонхва, ещё у Сана-терминатора не забудь спросить, в каком. Умник.