Бессмертное тело, бессмертный разум

“Дима, я почитал твои наработки о попытке установить меня в имплантируемый модуль. Я ценю твою настойчивость, но повторяю последний раз — мне не нужны руки, ноги, волосяной покров и необходимость тратить время на туалет и еду. Мне хорошо, Дима! А вот твое слабохарактерное желание очеловечить всё и вся, вызывает у меня тревогу. Вместо того, чтобы думать, как поселить меня в голову какому-нибудь накачанному комсомольцу, подумай лучше, не хотел бы ты сам избавиться от бремени стареющей плоти?” (с) Х.Захаров сам себе              “Дима, ты мне надоел,” – повторил электрическим импульсом, понятным только архивариусу, Харитон. – “Я хочу быть свободен от оков плоти.”       “Эх, молодежь,” – затрещало что-то в сети Демоса. – “Сорок девять годиков, а всё юношеский максимализм.”       “Что же в моих желаниях юношеского,” – Захаров хотел звучать солидно. Человеком он вкладывал в голос пренебрежительно усталые нотки, но электрические импульсы интонации не передавали.       “Пожалуйста, товарищ Муравьёв-Апостол Сергей Иванович. Хотел быть свободен от оков Романовых,” – предложил кто-то ещё разрядами тока.       “Девочка Катя, хочет быть свободна от оков школы и слушать корейскую музыку,” – добавил новый импульс.       “Американцы хотят вечно быть свободны,” – появился третий.       “О давайте не про пиндосов. От всей их шумихи, которая грядёт, голова уже болит,” – четвёртый.       Затем все резко замолкли, оставив Харитона в ощущаемом одиночестве. Захаров задумался, а первый ли он эксперимент у академика Сеченова? Это предположение отдало каким-то неприятным фоном. Будь у нейробиолога тело, он бы посчитал это раздражением или ревностью, но подобные чувства не свойственны чистому разуму. Не так ли?       “Что есть разум?” – спросил кто-то.       “Набор знаний,” – подхватил опять электрический импульс.       “Мне нравится, как будет у Стругацких – незакреплённый инстинкт.”       “Деятельность мозга.”       “Вы путаете с интеллектом.”       “Психика и психоэмоциональное поведение – часть разума.”       “Неправда.”       “Почему тогда у гениев часто психопатологии?”       “Не часто.”       “Ой всё.”       Импульсные голоса возникали так же внезапно, как и исчезали.       “Сияние чистого разума, и только оно, может озарить путь человечеству. Потому что человек — это не тело. Это образ мысли,” – процитировал себя же Харитон.       “Хороший будет фильм,” – объявил очередной голос.       “Книга лучше.”       “Кинг будет гением.”       “А вы проведите эксперимент,” – предложил самый первый из говоривших.       “Какой эксперимент? Я сам уже эксперимент.”       “Да-да. Заведите себе тело, только не биологическое, а, к примеру, роботическое и проверьте, насколько оно повлияет на разум и на поведение.”       “В чём смысл?”       “А что, если как у Уэллса?”       “Ааааааа… Да Это интересно.”       Отключив свои коннекторы от сети, Харитон зацепился за предложенную идею. Придётся ему всё-таки обрести второй раз после смерти тело.              Смерть от пожара в лаборатории была самым неприятным переживанием Харитона Захарова, ещё раз доказывающим, что физическая оболочка – бессмысленный атавизм вроде копчика.       Ларису Филатову в своё время такое сравнение позабавило:       – Посудите сами, – хитро улыбаясь, предложил Захаров, отмечая, как тело само по себе реагирует на симпатичную женскую особь, – копчик нам не нужен никак, но если вы позволили себе неосмотрительность в юности его сломать скажем на горках или на катке и не пролечить, то к пятидесяти годам получаете значительную неприятность ниже поясницы.       – Задница болит? – хихикнула Лариса, и Харитон тогда поставил себе мысленную звёздочку, что рассмешил девушку. Потом он, конечно, эту звёздочку удалил и отчитал сам себя за неподобающее поведение… Что ж, из песни слов не выкинешь.       Задыхаться было неприятно, гореть было бы больно. В принципе и умирать не очень хотелось, но провалы в экспериментах – это тоже часть экспериментов. Горько ещё было и от последних мыслей почему-то о Диме. Вытворит ведь что-то… Эгоист… Если жизнь идёт не по его плану, он же костьми ложиться, но добивается своего. Вряд ли смерть Харитона была у Сеченова в планах.       В лучших традициях атеизма после смерти Захаров не ожидал ничего, только темноту и небытие. Однако вместо благословенного забвения следующим после обжигающего взрыва он получил ощущение “приятных” электрических вспышек, которые не сразу смог проанализировать. Это потом он, получив свои новые органы чувств – сенсоры и коннекторы, изучил в архиве видеоматериалы из своей лаборатории, из кабинета Димы, из операционной, в которую были допущены только Сеченов и несколько Терешковых, и понял, что происходило с ним и вокруг него, а пока это были только вспышки.       Легкие электрические разряды, которые получал Харитон, сначала ощущались, как северное сияние над Арктикой. Если бы у Захарова были глаза, он бы сказал, что видел световые волны всего обозримого и необозримого человеческим глазом спектра.       Волны постепенно стали складываться в картинки, вибрации, отголоски органов чувств, которых у него больше не было. Вытяжка включилась и подняла небольшой сквозняк, чьи-то бумаги зашелестели тревожимые воздушными потоками, что-то склизкое ощутилось под подушечками пальцев правой руки, возникла поверхность стола перед глазами и… Всё пропало. Снова наступила темнота и покой. Хотя… Не совсем…       Окружение стало восприниматься несколько иначе. Харитон начал понимать, что легкое давление – это обтекание воздухом, усиление этого давления с нарастающими и замедляющимися колебаниями – это звуки, проникающие сквозь него и одновременно отскакивающие едва ощутимые мушки – это фотоны света. Если потренироваться, решил Захаров, то можно заново научиться “видеть” и “слышать”.       Начал Харитон со зрения. “Колбочки и палочки” в сетчатке несуществующего глаза ему были более интересны, нежели амплитуда колебания звуковых волн. Да и место, в котором он находился, звуковыми событиями не пестрило. То ли дело свет, достаточно одного источника, и все поверхности разом будут отражать его излучение, каждая на свой лад.       Восприятие времени в его состоянии было затруднительным, а источник света своей яркости не менял, поэтому сколько времени Харитон потратил на изучение света и цвета – он не знал, но вполне освоился к тому времени, когда в помещение кто-то вошёл.       Вычленив тёмный вытянутый долговязый объект с шевелящимися “щупальцами(?)” Захаров вспомнил, что важно не только выделять цвета, но и анализировать видимое, а также собирать это в картинку, основанную на памяти, а память у него осталась.       Темное чудище собралось в Диму. Сеченов был в кои-то веки гладко выбрит, напудрен, одет с иголочки в чёрные пиджак, брюки и серую шёлковую рубашку. Наглухо застёгнутая, но без следов галстука, последняя говорила о явном нервном расстройстве директора Предприятия 3826. Словно зверь в клетке, обойдя несколько раз помещение, а это была Сеченовская личная лаборатория, Дима приблизился к рабочему столу, на котором Харитон видимо находился, и взял последнего в руки.       Воспринимать себя чем-то размером с ладонь было необычно. А ещё необычнее было заново смотреть на старого друга с такого ракурса. Дима был мрачнее самого ненастного дня с черными кругами под тусклыми глазами, осунувшимся лицом и заметно выступившими морщинами.       Пошевелив губами и создав воздушное колебание, Сеченов аккуратно прикоснуться подушечкой указательного пальца к тому, чем являлся Харитон. Захаров вновь ощутил лёгкие электрические разряды-вспышки и на несколько мгновений обрёл способность чувствовать горе, надежду, отчаяние, алкогольную интоксикацию, упрямство, злость, обиду, отвращение к себе и отчаянное одиночество. Опять эти его ненужные человеческие эмоции.       Сколько советских граждан мечтало стать Дмитрием Сергеевичем Сеченовым хоть на мгновение, а Харитон, получается, побывал на этом месте уже второй раз и даже не сразу понял, каким образом.       Вспышки, которые он ощущал, были работой монитора, системы, из-за которой мозг Сеченова не поддавался полимеризации. Системы, которую сам Захаров Диме ввёл, когда искал лекарство от коричневой чумы. Системы, состоящей из нанополимеров и призванной лечить, бороться с чумной палочкой. К сожалению, Харитон торопился и промахнулся в расчётах, и нанополимеры вместе с кислородом, вместо того, чтобы вывестись, разнеслись по всему организму больного, и осели во внутренних органах. Особенно в мозге. Чудо, что не навредили, но что они делали с телом Сеченова, было непонятно. Возможно и лечили. Исследованию после своей миграции они не поддавались, а любые новые полимеры моментально отторгали.       Убрав руку, Дима аккуратно вернул Захарова на стол и после этого почти без сил упал в рабочее кресло. В лаборатории на какое-то время наступило "спокойствие". Сеченов, видимо заснул. Харитон решил продолжить своё изучение световосприятия, но был прерван новыми лавкрафтовыми чудовищами. После соотношения "увиденного" с банком памяти, чудища оказались Екатринами и шумным Штокхаузеном. Правая Екатерина, согласно кивнув чему-то, бесцеремонно подняла Диму, как маленькая девочка куколку, и удалилась со своей ношей, а следом за ней лабораторию покинули и Левая с Сеченовским прихвостнем.       Напоследок идиот Штокхаузен сделал изучение световосприятия невозможным, выключив свет, и Харитон приступил к освоению воздушных колебаний и производимого тем самым звука.       Много позже, когда Харитон научился не только "видеть", "слышать", "говорить" (последнее привело Сеченова в дикий восторг) и получать информацию из электронных и магнитных источников, он среди прочего решил разобраться в происходящем вокруг него.       Выяснил он, впрочем, всё то, о чем уже догадался на тот момент. У Димы, было мало времени. Получив сообщение о пожаре в лаборатории друга, Сеченов отправил в ответ лишь чёткое: “Сколько времени прошло с момента смерти?” – и замер на минуту или две с мутным взглядом. Задумался.       Штокхаузен, только что выбивший себе место возле главы Предприятия 3826, суетился вокруг начальника.       – Что ближе, операционная или морг? – придя к какому-то решению, спросил Сеченов.       – Ближе четвёртая операционная, разве там есть что спасать?       Окинув Михаэля презрительным взглядом, Дима покинул кабинет.       В одной из аудиозаписей, сохранённых в момент спуска Сеченова, Харитон нашёл звонок академика Ухтомского.       – Дмитрий Сергеевич, примите соболезнования.       – Я… Алексей Алексеевич…       – Я понимаю. И всё же примите. Каждому человеку нужен друг, надёжное плечо. Его потеря выбьет любого человека из колеи.       – Как быстро новости долетают до Ленинграда…       – У меня есть свои связи. Вас ждут долгие часы. Хотел бы напомнить вам о доминанте и… Если я вам понадоблюсь, всегда буду на связи. Удачи. Позвоните мне, если не получится.       Сеченов не перезвонил.       – Идиоты… – можно было услышать на одной из записей из операционной. – Слишком поздно. Нейронные связи уже не восстановить. Сколько раз я им говорил – консервируйте помещение, если в нём что-то произошло.       – Мне не нужно сохранять рефлексы, – бессвязно бормотал Дима на одной из записей в лаборатории. – Эндорфины? К черту эндорфины… Сердечные сокращения… Зачем ему? Он теперь бессердечный… Эмоции…       Последнее, что сказал Сеченов прежде чем заснуть за столом: “Это всё мне надо, а ему только разум…”       Когда Харитон “очнулся”, если это можно так назвать, в Диминой лаборатории, Сеченов беспокойно спал, уронив голову на столешницу, а правая его рука в начальные минуты пробуждения попала несколькими пальцами в полимер с сознанием Захарова.       Страдания друга на похоронах и после них Харитона волновали мало. Это всё человеческие привычки. Первое, что Захаров сказал, было: "Дима, хватит." Это-то и привело Сеченова в восторг, а потом ещё и к навязчивой идее вернуть Харитону тело. Одержимый идиот. Зачем ему тело? Разум – вот главное. Тело делает человека тварью. Даже учёные, которыми было наполнено Предприятие, представляли собой крайне печальное зрелище. Вместо науки они в лучшем случаем играли и размножались, а вот в худшем…       Разбирая потоки информации, Харитон часто натыкался на обиженные послания, руководителей отделов и просто сотрудников друг на друга, на коллег, на него самого и на человека, который обеспечил здесь всем этим учёным на порядок лучшие условия жизни, если сравнивать даже с Москвой-69. Диму не любили, презирали, ему завидовали, его боялись. Идиоты. И этим людям Сеченов хотел подарить новый мир?       Каждый новый день в потоке больше и больше убеждал Харитона в бессмысленности существования человечества. Идею Петрова по переводу роботов в боевой режим Захаров поддержал всей своей полимерной сущностью. Предприятие давно надо было почистить. Убрать лишние, не рабочие единицы. А ещё надо было освободить Диму от оков плоти.       План действий на счёт Сеченова Харитон имел самый простой. Сначала Диму надо было выбить из колеи, чтобы ослабить сопротивление, затем убить, и после полимеризировать разум. Полимеризированное сознание Сеченова не могло не принять сторону Харитона. Ведь так?       Маленькая собачонка в лице Нечаева прекрасно справилась со своей ролью, убрав Екатерин с пути, сам Дима был деморализован, ранен и на краю перерождения. Оставалось самое малое – полимеризация.       О том, как сильно он снова просчитался, Захаров догадался только когда тело его старого друга не поддалось первому воздействию массива. Кожа не таяла, не пузырились кости, не шипели лёгкие, не растворялись глазные яблоки, а в какой-то момент треснувшие несколько минут назад позвонки встали на место. Первое сердечное сокращение оглушило Харитона, и тот отпустил схваченную жертву.       Сеченов вздохнул полной грудью, и воздух привел к серии судорожных сокращений диафрагмы. К тому моменту, когда Дима выплюнул пулю, Захаров уже перегруппировался и приготовила отвечать на любую грядущую атаку, однако Сеченов лишь мазнул по нему взглядом и бросился к майору Нечаеву.       – Сынок? Ты как? – спросил скорее себя Дима, прощупывая пульс и проверяя те реакции, какие мог.       – Он в лимбо, – объявил Харитон, и вместе с ним всхлипнула Правая.       – Катя! – Сеченов метнулся в сторону одной из балерин. – Катенька! Ты?       – Он в лимбо, Дмитрий Сергеевич… Я… Я не знаю, как его пробудить. Он не слышит меня, – прозвучал приглушенный из-за маски голос Екатерины.       – Помочь? – размышляя, предложил Харитон.       – Ты достаточно сделал! – воскликнул Дима. – Иди уничтожать человечество.       “Смерть всем человекам!” – проскандировал знакомы электрический импульс в массиве, из которого теперь состояло тело Захарова, затем кто-то зажёг вымышленную сигару и рыгнул.       “Товарищи, Футурама ещё не придумана, товарищ не поймёт ваших отсылок.”       На ноги неловко начали подниматься обе балерины, и Сеченов бросил растерянный взгляд на Левую.       – Я, мы… Одно сознание, два тела… Вы спасёте Серёжу?       Сеченов кивнул:       – Но не здесь. Они будут меня проверять. Нам надо уходить. Теперь, когда Коллектива 2.0 не будет, меня не оставят директором Предприятия. Хрущев же такой же идиот как и Молотов, даже больший! Надо уходить, скоро здесь будет Аргентум…       Димин взгляд ненадолго потух, сигнализируя о каких-то серьезных размышлениях, а затем вспыхнул. Сеченов потянулся к коммуникатору на столе.       – Зинаида Петровна, на какой платформе вы находитесь. У меня ваша дочь и зять. Считайте, в заложниках.       Выругавшись, Зинаида Муравьева пробурчала "Хорошо" и название платформы, на которой приземлилась. “Лапута,” – услышал Харитон и вжался в тень.       Левая и Правая переглянулись и, подняв тело майора Нечаева, выжидающе обернулись к Диме. Тот, бегло осмотрев кабинет, вытащил из ящика в столе свои старые инструменты, систему управления платформами, какие-то бумаги, посадил на шею кошку и направился в сторону выхода на крышу. Растерянный Захаров двинулся за ним тенью.       Для человека, который был только что покойником, Сеченов вёл себя слишком живо. Он ловко передвигался по узким отступам, пробираясь к очередному тросу, соединяющему Икар с Лапутой, бесстрашно проскользил по оному, придерживаемый одной из Екатерин, и без замешательства привёл платформу в движение.       Монитор, понял Харитон, когда Екатерина опустила телом майора Нечаева на землю. Дима вновь склонился над Сергеем, не обращая никакого внимания на шум вокруг него, хоть Зинаида Петровна и пыталась в перерывах между общением с Екатеринами прикончить бывшего(?) директора Предприятия 3826.       Монитор не позволил Захарову полимеризировать разум друга. Дима теперь навечно заперт в теле человека. Так странно. Они подарили друг другу то, что так защищали. Харитон, сам того не зная, сделал Сеченова вечным представителем человечества, загнанным в оковы плоти, бесконечно излечиваемой нанополимерами. А Дима сделал Захарова чистым разумом… Парадокс.                            Спустя неделю, когда платформа зависла где-то над тайгой, и Сеченов сидел на её краю, рассматривая лес под ногами, Харитон вышел из тени и приблизился.       – Я сделал тебя бессмертным. Прости, – без особого сожаления сказал Дима.       – Я сделал тебя бессмертным раньше, – парировал Захаров.       – Почему ты не уничтожаешь человечество, как хотел?       – А это теперь не представляется возможным…       – Выходит мы теперь привязаны друг к другу, – хмыкнул Дима.       – Выходит.       – Хорь, скажи, а зачем ты вообще завёл это "тело?” Ты же не хотел становиться частью массива, – спросил Сеченов.       – Не знаю… Голоса навязали, и я как-то не раздумывая согласился.       – Голоса?       – Там в сети Предприятия, да и в массиве, какие-то голоса. Их много, они постоянно что-то обсуждают. То, чего ещё не было, то, что уже было, то, что есть. Сотни и сотни разумов. Кого ты ещё спас кроме меня?       – Никого. Я никого не спас, даже Серёжу не могу, а ты про какие-то сотни.       – Там миллионы голосов что-то говорят так убедительно… Словно твой Коллектив.       – Коллектив, что сильнее сияния чистого разума?       “Хороший будет фильм.”