кои

Шорох белых одежд, мягкий переливы гуциня и хитрый, яркий, сверкающий безусловной любовью и преданностью взгляд. Глава клана склоняет голову на бок, пока его длинные пальцы будто живут своей отдельной жизнью порхая словно мотыльки над музыкальным инструментом. Кацуки думает, что он перепил рисового вина, хотя глотнул всего одну чарку, что и на цунь не была заполнена. Ставший во главе клана Лань Тодороки манил, очаровывал еще с момента обучения их всех в Облачных Глубинах, когда по утрам в идеально белых одеждах тренировался с мечом или же по вечерам, когда сидел на молодой зелёной траве у своих покоев и так же ласково перебирал струны любимого инструмента. Музыка кажется теперь слышна по всей Пристани Лотоса. Стрекочут цикады, пахнет водой и цветущими лотосами. Где-то поблизости плещутся игривые крупные карпы кои. — Вам не нравится исполнение, глава ордена? — мягкий перелив чужого голоса выводит из задумчивости, и Бакуго рефлекторно морщится, потому что, какого рожна, Половинчатый? И откуда у него опять взялось это «вы». — Не смотри на меня так. Твой задумчивый взгляд в никуда меня пугает. Длинные двухцветные пряди покачиваются в такт каждому слову Двумордого. Лобная лента, идеально повязанная единственное, что остается на месте при каждом плавном движении Ланя. Он как кошка, в каждом своем движении. Плавный, гибкий, хитрый… Осознание, что его просто дразнят, ощущается водой за шиворот верхних одежд. Кацуки тянет губы в беззлобном оскале и подливает в чужую чарку еще немного рисового вина. Напоить Серединку на половинку, а потом смотреть как его здорово развозит, безумно весело. Смех клекочет в груди напополам с возбуждением. Духовная энергия буквально поет и рвется из груди… — Закатай губу, Полудурок. И либо флиртуй нормально, либо проваливай обратно в глубины и своим трем тысячам прави… Цепкие холеные пальчики хватают главу ордена Цзян за ворот и тянут ближе к себе. По деревянному помосту разливается чарка вина и опасно накреняется глиняный сосуд с нетронутой "Улыбкой императора" привезенной кем-то из гостей в дар много лет назад, еще при восстановлении пристани после Аннигиляции солнца. Кацуки шумно сглатывает, а Шото мягким пьяным шёпотом выдыхает ему прямо в губы и абсолютно несдержанно. — Я буду флиртовать нормально, если вы соизволите обратить на меня должное внимание, глава Ордена, — в разноцветных омутах плещется что-то отдаленно напоминающее взгляд Старейшины Илин. И в этот момент и вправду верится, что Даби, то есть Тойя, то есть гуль ногу сломит, кто он теперь… и впрямь приходится родственником Тодороки. — Должным вниманием будет считаться, если я швырну главу ордена Лань в воду? — насмешливо улыбаясь в мягкие розовые губы дразнится Кацуки. Взгляд Шото сверкает драгоценными камнями, звездами в небе и слишком очевидной влюбленностью. * Здесь и не глубоко то толком. Летнее солнце за день нагрело воды пристани достаточно, чтобы не чувствовать дискомфорта и холода. Бакуго ощущает, как его ноги касается упругий крупный хвост карпа кои. Рыбы совсем как ручные стали. Ничего не боятся и все плавают близко-близко, даже рядом с двумя заклинателями. Хотя возможно это побочный эффект духовной энергии, привлекающей к себе все живое. Шото зачерпывает узкими бледными ладонями воду. — Даже не думай! — фонари на причале, луна и звезды их единственное освещение сейчас, и в этом интимном полумраке, все буквально замирает, и скручивает от внутреннего трепета. Даже такого несерьёзного и игривого. — Лань Двумордая, помяни мое слово! — Боишься, что я запачкаю твои одежды, глава ордена Цзян? — его голос патока и мед, что обволакивает голову, тело и душу и думать ни о чем другом просто не выходит. Обманчиво… И хитро, очень. Так что Бакуго даже не удивляется, когда прозрачные чистые капли орошают его одежды и лицо. Кацуки рефлекторно проводит языком по губам слизывая их. Завороженный взгляд напротив так и манит. Лань стоит полностью растерянный, любующийся, вечно спокойный и закрытый, сейчас буквально готовый сожрать Кацуки взглядом. Так горячо и порочно. Тянет припомнить, как он неловко краснел, над пошлыми рисунками своего сродного брата во времена обучения. — Ну все, Двумордый, — азарт бурлит в венах, а ночь, кажется полностью развязывает ему руки. Мысли больше не текут вяло и неуверенно. Кацуки знает, что хочет сделать и каким способом это получит. — Тебе конец. Шото ловко кружит вокруг него, мягкий шелест его одежд и шорох воды, единственные звуки, что нарушают ночную идиллию тишины сейчас. Ну и карпы, что плещутся совсем поблизости. Но они не в счет. — Сначала поймай меня, — его лобная лента чуть сползает на бок, а вид до неприличия довольный и шкодливый. Не глава ордена, а малышка непослушание, что готов нарушить все три тысячи правил собственного ордена. Кацуки кидается на него одним ловким плавным движением, путаясь длинной фиолетовой юбке нижних одежд и проклятая сложное строение и все это сраные церемонии. Не спасает ни природная ловкость, ни чутье. А ил под ногами, яркие рыбы и корни лотосов словно специально его путают в этих дурацких догонялках. Шото по ощущениям скинул последние лет пять с плеч и больше не несет бремя ответственности строго на себе, сейчас не такой привычно зажатый в плане эмоций. Очередные брызги летят на Бакуго, когда все это порядком надоедает и глава Цзян ловко цепляет длинный белый рукав ладонью в одно движение опрокидывая зарвавшегося Ланя целиком в воду. Тодороки негромко и мелодично смеется, длинные красивые ноги чуть разъезжаются в сторону, лобная лента болтается в районе груди, ослабленная дурацкой игрой и непосредственным отношением. Вода полностью заставляет белые одежды облепить красивое натренированное тело. По холеному смазливому личику стекают прозрачные капли. — Получается я попался, глава ордена Цзян? — склоняя голову на бок, в абсолютно птичьем жесте, интересуется Тодороки. Длинные двухцветные пряди будто бы у сирены расплываются в воде, красиво. Рядом все еще вьются Кои и Шото улыбаясь ведет по толстому чешуйчатому бочку одной из рыб, когда та испуганно уплывает. — И что же ты возьмешь как плату, за свою победу? Мысли клубятся и вьются в одном мотиве вокруг обнажённых участков лодыжек, груди, шеи и этих соблазнительных каплях, скатывающихся по лицу Шото. Особенно, те что сейчас так маняще блестят на шраме. Лань даже, кажется не дышит, смотрит лишь снизу-вверх, такой открытый и будто бы даже внеземной в этом слабом отсвете фонарей и магическом свете молодой луны. Небожитель, но никак не обычный заклинатель. — Тебя, — жарко выдыхает Кацуки, наблюдая за тем, как капля воды соблазнительно течет вниз по красивому изгибу шеи, прямо на открывшиеся ключицы. — Как трофей за свою победу и, как наказание за дерзость, я возьму тебя, глава ордена Лань. Даже шрам не портит этого очаровательно краснеющего лица. Бакуго склоняется низко-низко ловя губами несмелый поцелуй Тодороки. Первый за этот вечер и грядущую ночь. * — Ты вообще что-нибудь жрешь в своих глубинах или одним воздухом и духовной энергией питаешься? — Тодороки легкий, все равно, что тростинка. Жаркий, мокрый от воды, что пропитала верхние и нижние одежды. Обнимает сильными жилистыми руками за шею, жмется и тычется неумелыми поцелуями в губы. Даже как-то слюняво и по-юношески наивно (они так же целовались по пьяни, в далекой-далекой юности и это почти смешно, потому что тогда все казалось таким невыносимо неправильным и ужасно опрометчивым). — Заклинателям не всегда нужна пища, — ускользающий в ночь ответ на прямой обеспокоенный вопрос. В этом был весь Тодороки, сплетенный изольда, горечавок, жара сердца и непомерной ответственности. В собственные покои главы ордена Кацуки вносит это недоразумение на руках. — Это не ответ, обрезанный ты рукав, — шипит сквозь зубы Бакуго, чуть прикусывая чужую нижнюю припухшую от поцелуев губу. — От обрезанного рукава слышу, — нежно и абсолютно беззлобно откликается Лань, щуря яркие разноцветные глаза. — А если есть безумное желание накормить меня, то глава ордена Цзян может пригласить меня на завтрак. Как тонко. — Ты ужин для начала переживи, — позволяя стать на нетвердые ноги и отпуская свою «ношу» у самой кровати, посмеивается Кацуки. — И назовешь меня «главой Ордена Цзян» еще раз, покусаю тебя за задницу так, что сидеть в седле не сможешь ближайший месяц. — Это угроза или флирт? — длинные узловатые пальцы ловко расправляются с влажными завязками белых одежд, которые умудрились не испачкаться даже в речном иле, магия не иначе. Ком белой мокрой ткани с глухим стуком падает на теплые деревянные полы. Тодороки обнажается неспешно, растягивая процесс прелюдии будто специально или… подогревая интерес к своему телу. Кацуки не помнит, чтобы видел его хоть раз без всего, такого открытого до неприличия. Кожа у него по цвету будто самый дорогой фарфор из центральных республик. Сам обладает телом воина, что годы закалялось в ночных охотах, тренировках и боях с нечестью. Шото ловко переступает через нижнюю юбку оставаясь в неясном отблеске свечей в чем пришел на этот свет. Отвести взгляд от него такого невозможно. И единственное, что словно насмешка, остается в длинных узловатых пальцах… так это лобная лента клана. Весьма символично — учитывая ее значения. — Ну и что это значит? Он собирается промариновать Шото в этом идиотском фарсе, хотя бы потому, что Кацуки пребывает почти в детском восторге от их небольшой игры. С его сапог все еще капает вода, а нижняя юбка насквозь мокрая, не говоря уже о штанах. В комнате слегка пахнет тиной, илом, свечами и благовониями из курильницы. — Что лобную ленту клана Лань можно использовать и не по назначению, — самостоятельно обматывая свои запястья, но не туго, а совсем легко мягко растягивая гласные на кончике языка, резюмирует Шото. — К примеру, связать своего врага или… — Наглого любовника? — подхватывая инициативу в собственные руки, а вернее концы ленты, скалится Кацуки. — Интересно-то как. Он затягивает ткань на тонких запястьях, но не слишком сильно, а потом толкает Тодороки в грудь. Тот все так же неприлично грациозно падает на широкую кровать, соблазнительно выгибаясь на ней и поднимая связанные руки вверх. Длинные двухцветные волосы водопадом рассыпаются по кремовыми простыням и такой до неприличия откровенный вид в сочетании с блестящим от возбуждения взглядом никого не может оставить равнодушным. Узкая стопа главы клана Лань упирается в пах Кацуки и чуть надавливает на возбужденный бугорок члена выпирающий сквозь многочисленные слои одежды. — Интересно, — эхом повторяет Тодороки последнее слово. — Интересно, это тот факт, что на тебе все еще слишком много одежды. Дальше тишину разрезает звук сорванной с тела ткани. * Он всхлипывает и шумно дышит, цепляясь пальцами за простыни, широко разводит натренированные ноги, где белеют выпуклые шрамы. Поцелуи давних сражений с живыми мертвецами, гулями и другими тварями. Бакуго ловит ртом возбуждённую головку чужого члена, плотно смыкает на ней упругое кольцо губ и неспешно посасывает. Хриплый стон, трогательно сведенные на переносице брови и влажно блестящие под вуалью пота грудь и лицо. Тодороки весь раскрытый и дрожащий. Он выгибается дугой стоит длинным пальцам, перепачканным в масле из курильницы с благовонием, коснуться трепещущего колечка мышц внизу. Он не зажимается. Только дрожит и вскидывает бедра, не то пытаясь насадится на пальцы, не то уйти от прикосновения. Кацуки старательно обводит, играет, разминает края входа, прежде чем протолкнуть в жар чужого тела хотя бы один палец. Края розовой звездочки ануса обнимают выпирающую костяшку, охотно пропуская внутрь по фалангу и давая растянуть себя. — Кац… Кацуки, — слабым шепотом выдыхает Шото толкаясь вперед, во влажный горячий рот. Проезжаясь головкой по чувствительному небу. — О Небожители! Бакуго отстраняется, пошло улыбаясь. Ниточка слюны соблазнительно тянется от его губ к чужому возбужденному члену, прижатому к плоскому подрагивающему от напряжения животу. — Тише, а то пол пристани перебудишь своими стонами, — смешок нервной голубкой слетает с его губ. Второй палец проталкивается с неохотой, мышцы красиво растягиваются вокруг костяшек, соблазнительно поблескивают от масла, что крупными темными каплями расплываются под молочными бедрами Тодороки, на шелковых простынях. Манящий жар, пульсирующие атласные стеночки, подушечки пальцев весьма умело сгибаются под нужным углом и находят точку наивысшего удовольствия, когда Шото закусывает нежные припухшие от поцелуев губы и буквально позорно скулит. По его члену течет предсемя тонкой струйкой и он сейчас настолько на грани, что это завораживает. Хочется столкнуть его в эту пучину удовольствия, посмотреть, ощутить, как он содрогнется и кончит только растянутый на пальцах. Такой жадный и нетерпеливый. Бакуго хмыкает и зачерпывает еще вязкого теплого масла из курильницы, погружая в чужое нутро уже третий палец. * — Я перевернусь, — невнятно шепчет Тодороки, вставая нетвердыми коленями на матрас и ерзая в попытках найти удобную позу. Он судорожно сжимается вокруг пустоты, растянутый настолько что не может сжаться. Между ног текут остатки масла, вязкими теплыми каплями, оставляя блестящий влажный след на коже. — Упрись грудью в матрас, Двумордый, — рычащие нотки в голосе, позорный рык и раздражение напополам с жаром, скрутившимся внизу живота. Соблазнительный прогиб и дальше, все что выхватывает его поплывший во всех отношениях мозг, это как головка собственного члена неспешно погружается во внутрь Шото, пока тот буквально сжимает простыни до треска ткани и скулит, то ли насаживаясь, то ли пытаясь уйти от проникновения. Бакуго вдалбливается в него короткими уверенными толчками, до основания, пока с чавкающим порочным звуком не погружается в узкую тугую дырку. Ладони сжимающие молочные бедра до синяков. Алые следы видны уже сейчас, так красиво, завтра точно будут угадываться очертания его рук и следы пальцев. Собственник внутри ликует. — Кто бы знал, что у главы клана Лань такие… — Кацуки чуть отстраняется, выходя из разработанного входа наполовину. — Таланты в будуарных утехах. Собственный голос срывается на позорный стон, когда тугие мышцы чуть сжимаются на нем. О Небожители, как же хорошо. У Бакуго чуть ли не искры из глаз. — Для человека, который собирался взять меня за дерзость, ты слишком медлишь, — шелестит Тодороки под ним, оборачиваясь и сверкая хитрым почти лисьим взглядом схожим со взглядом Старейшины Илин. — Быстрее, Кацуки. Иначе я умру от скуки. Бакуго наклоняется к алеющему ушку Шото. — Смотри не пожалей о своих словах, Двуликий айсберг клана Лань, — с резким грубым шлепком он входит до основания, вырывая из чужой груди сдавленный стон. * Тодороки под ним в какой-то момент даже человеческие звуки прекращает издавать. Лишь виляет аппетитной задницей, громко стонет и прогибается в какой-то почти нереальной позе. Он мечется, ищет за что уцепить и прячет лицо в мягких простынях и подушках, пока комнату наполняет симфония его стонов, влажных шлепков и хриплый рык Кацуки. Длинные двухцветные волосы окончательно растрепались и Бакуго несдержанно наматывает их на кулак. В косы бы в такую красоту, рассеянно отмечает он. С члена Серединки на половинку капает и теперь под ним заметное влажное пятно. Шото дезориентирован и буквально пульсирует, сжимая в себе при каждом толчке. — Давай, — подстегивает Кацуки. — Давай, Тодороки, покажи насколько тебе хорошо. Он насаживает Шото на себя до упора и изливается во внутрь, пока парень под ним громко всхлипывает и трется бедрами о простыни. — Мало, — бестолково произносит он, смотря умоляющим взглядом. — пожалуйста, пожалуйста… Коснись меня. Кацуки лениво дергает уголком губ в намеке на привычный оскал и скользит руку меж широко разведенных ног Тодороки. Обхватывает чувствительный член. Тому хватает пары движений вверх-вниз, чтобы излиться в заботливо подставленную ладонь. Шото негромко беспомощно мяучит под ним, дергает, сжимается, а после затихает, уткнувшись лицом в сгиб собственного локтя. Выскользнуть из растраханного чувствительного тела оказывается слишком легко. — Приподними бедра повыше … Давай. Лань послушно выполняет просьбу и… Дыхание буквально перехватывает. Сладкий вид разработанных алеющих мышц, что беспокойно сжимаются вокруг пустоты и белесое семя вытекающее и хлюпающее между ног. Так красиво, так сладко. И будь воля Кацуки он бы приказал запечатлеть такой вид на непристойной картине и повесил бы в своих покоях. Большой палец прижимается к звездочке ануса и Бакуго с удовольствие заталкивает семя и вытекающее масло обратно, пока Шото негромко стонет и с его члена буквально капает пара светлых капель. * — Думаешь, стоит снять их? — разморенный лаской и долгой ночью, тихо интересуется Шото, касаясь колючих прядей. Смысл сказанного доходит не сразу. Бакуго медленно моргает. — Думаю, что я попрошу слуг растопить купальни и принести туда побольше горячей воды. Ну сменить белье, заодно, пока мы совершаем омовение. Тодороки сыто и пьяно улыбается. Лобная лента клана Лань, до сих пор одиноко и болтается на его правой руке.