Ещё один брак по расчёту

      Дни шли за днями, заполненные делами и разговорами. Разговорами всё больше о хозяйстве и делами по хозяйству же. Закончилось лето, началась осень — опасное время, когда к жилью поближе подтягивается всякая шваль вроде беглых каторжников или дезертиров. Хвала Девяти и Елене Ферр с её приданым, хотя бы орки после постройки стены вдоль Гремучей уже не так досаждали Волчьей Пуще. Но в землях на самом северо-востоке и без орков хватало забот и проблем. Взять хоть тех же дриад. Соваться к ним в Чёрный лес дураки редко находились, но терпеть людей в Вязах лесные лучницы ещё кое-как соглашались, а вот помогать или тем более защищать соседей от разбойников даже не собирались. Спасибо, хоть сами не разбойничали.       Никто, конечно, Катриону одну на произвол судьбы не бросал. Кто-нибудь из братьев или сыновей сира Георга то и дело наведывался, чтобы проверить, не завёлся ли кто лишний в окрестных лесах, и спросить, какая нужна помощь. Помощь незамужней сеньоре требовалась только в охране её земель, но прислать ей кого-нибудь, кто командовал бы отрядом бойцов, барон не мог. Не мог именно потому, что не было у Катрионы ни отца, ни брата, ни мужа: посторонний мужчина, живущий в её доме, бросал бы тень на её репутацию. Всё же военных действий Волчья Пуща ни с кем не вела, а разбойники — это всего лишь разбойники, не вражеское войско. Все же остальные заботы Катрионе были знакомы с детства, привычны, утомительны, конечно, зато не оставляли времени жалеть себя. Только столовая, где раньше обедала вся семья, пугала её гулкой пустотой и тенями в углах, так что Катриона, наплевав на своё происхождение и какие-никакие манеры, стала есть на кухне. Отдельно от прислуги, конечно, но на кухне. Если только её не навещал в очередной раз кто-то из родственников барона — тогда, разумеется, накрывали в столовой.       Сир Ламберт и привёз ей письмо из Озёрного. Вернее, два — одно прилагалось к тщательно упакованному тяжеленному тюку. «От моей приёмной дочери», — пояснил сир Ламберт, когда Катриона распорола тщательно зашитую горловину кожаного мешка и вытряхнула из него плотно уложенные платья — тёмные, простые, без всякой отделки, в каких и полагается ходить, когда не носишь настоящей траурной одежды. В письме, вернее, записке, прилагавшейся к этому добру, сира Мелисса объясняла, что располнела после рождения второго ребёнка и ни в одно из этих платьев уже не помещается. Так что если, храните Девятеро, придётся снова носить траур, то шить придётся всё заново. Она ни в коем случае не желает оскорбить сиру Катриону, отослав ей свои обноски, писала сира Мелисса, но поскольку сира Катриона оказалась в результате кое-чьих действий в весьма стеснённых финансовых обстоятельствах, не примет ли она эти вещи? Если она не желает носить их после посторонней женщины, даже не дальней родственницы (хотя они тщательно простираны, разумеется), можно пустить их на чехлы для мебели, на лоскутные коврики и вообще на что угодно.        — Ох, — сказала Катриона, встряхивая лежавшее сверху тёмно-серое платье из такого тонкого, мягкого и шелковистого сукна, что она даже засомневалась, а сукно ли это? — Мне вот только оскорбляться, когда мне же помочь пытаются! Передайте, пожалуйста сире Мелиссе, что я ей очень благодарна. Я ей пошлю потом чернобурок или куниц, когда снег ляжет, хорошо? Пока ещё, сами знаете, рано на них охотиться.       Сир Ламберт явно хотел возразить, сказать, что никто от неё никаких ответных подарков не ждёт (это прямо на лице у него было написано), но передумал. Отошёл к топившемуся камину и поворошил в нём дрова, а Катриона с каким-то неясным, но очень неприятным чувством вскрыла конверт, подписанный незнакомой рукой.

Здравствуй, дорогая Катриона.

      Ты, наверное, меня не помнишь: когда я приезжал на похороны моей бедной кузины, ты была совсем крошкой. Мне рассказали о твоём бедственном положении, и поскольку родных братьев у твоей покойной матушки нет, очевидно, о тебе должен позаботиться я, а я полагаю, что девушке совершенно не пристало жить одной. Уверен, ты со мною в этом согласишься. Сколько я помню, село у вас небольшое и расположено в местах глухих и диких, но надеюсь, что смогу подыскать подходящего молодого человека тебе в мужья.       Прости, я не очень умею и не очень люблю писать письма. Я постараюсь навестить тебя к Солнцевороту, тогда обо всё и поговорим.

С любовью и беспокойством о тебе твой дядя Артур

       — Что-то не помню я никакого дяди Артура, — буркнула Катриона, ещё раз перечитав несколько пустых каких-то, но всё равно встревоживших её строчек.        — Да я вот тоже не помню на похоронах вашей матушки никаких городских кузенов, — в тон ей отозвался сир Ламберт. — Но может быть, — неохотно признал он, — просто не помню. К тому же он наверняка опоздал на похороны — от Озёрного к нам пока ещё доберёшься.       Катриона протянула ему письмо, он в сомнении глянул на неё, но раз она сама отдавала ему в руки листок с дядиным посланием, сир Ламберт его прочёл.        — Это что? — в изумлённом негодовании спросил он. — Письмо от заботливого родственника? Где хоть для приличия вопрос, как вы тут? Чем вам помочь? Я не про утешения говорю, он не жрец, чтобы уметь утешать, но где кошелёк хоть с десятком монет — после похорон-то?        — Может быть, у него самого с деньгами неважно? — справедливости ради предположила Катриона. Хотя сир Георг, между прочим, даром что не был ей роднёй ни в каком колене, заплатил за неё Марене пятьдесят три марки и даже расписки не взял, что бы он там ни говорил про нотариуса и про то, что больше ни в чьи слова не верит. «Вернёшь, когда сумеешь, — проворчал он, и Катрионе в голову не пришло обижаться на это «ты». — Можешь частями возвращать…»        — И поэтому он, будучи сам в стеснённых обстоятельствах, берётся устраивать вашу жизнь? — хмыкнул сир Ламберт. — Знаете, сира Катриона, напишите-ка вы дорогому дядюшке, что вам нужен не супруг, а консорт, потому что вы уже принесли вассальную клятву моему брату. Посмотрим, что он на это ответит. А вообще, я напомню Георгу, что он собирался подыскать вам чьего-нибудь младшего сына хоть из самой Волчьей Пущи, хоть из соседских владений. Парня, который наши дикие и глухие места, — тут он подпустил яду в голос, — знает и готов их защищать, а не тянуть с вас денежки на шёлковые подштанники.       Он запнулся и быстро глянул на Катриону, сообразив, что разговаривает с девицей, при которой мужское бельё вроде бы обсуждать неприлично. Катриона только хмыкнула себе под нос: ну да, а кто их шил, подштанники эти, для отца и для брата?        — Сира Аделаида говорила, что они с матерью Самантой написали главе Храма в Озёрном просьбу сократить для меня срок траура хотя бы до полугода, — вздохнула она. — Но пока ответа нет.        — Я попрошу свою жену узнать, что там с этим письмом, — пообещал сир Ламберт. — У неё каких только связей нет. Не удивлюсь, если она и с секретарём верховного жреца знакома.       Катриона кивнула, глядя, как отсветы камина мечутся по стенам пустой и стылой, редко посещавшейся столовой.        — Я уже временами готова Вязы отдать в приданое, а сама сесть за пяльцы, — с кривенькой вымученной улыбкой сказала она. — Так тихо и пусто здесь наверху. Когда гостей нет, я ем на кухне, и до того хочется иногда сказать: «Лидия, постели мне на лавке у печки, не хочу в свою комнату». Жалею порой, что Марена с матушкой уехали. Хоть ругались бы, да всё живые люди, а не… тени по углам. — Она невоспитанно вытерла рукавом набежавшие слёзы и пробормотала: — Простите, мало у вас своих забот.       Он неловко помялся, кажется, хотел обнять, но не решился: в комнате никого, она девица, а он ей не родственник — репутация же, будь она неладна! Это на глазах у дюжины свидетелей ещё сошло бы, но на людях Катриона слёзы лить себе не позволяла, а обниматься наедине… ещё господин Каттен, кошак рыжий, приревнует и подтравит обоих слегка.       Одно из платьев Катриона отдала Лидии. То, что было понаряднее, тёмно-вишнёвого цвета и вышитое нитками, надёрганными из самой ткани — его сира Мелисса наверняка носила уже в самом конце траура по деду, когда и яркое-светлое надеть ещё неловко, но и чёрное-серое пора потихоньку менять на что-нибудь цветное. Платье было из необыкновенно тонкой и гладкой шерсти (ни шёлковых, ни бархатных среди присланных вообще не было, а может быть, и не носила сира Мелисса в трауре ни шёлка, ни бархата) и вполне годилось для праздников или поездок в часовню. И сидело на управительнице гораздо лучше, чем на её сеньоре, в плечах уж точно не жало, длинновато только было. А на Катриону всё надо было перешивать, перешивать и перешивать, потому что у сиры Мелиссы фигура была нормальная женская, без широких плеч и длинных рук. Что ж, будет чем заняться, когда погода испортится и лишний раз из крепости не захочется нос высовывать.       Вернее, одно-то платье Катриона велела себе сшить, и вот прямо срочно, из двух почти одинаковых, отпоров нижние части обоих. Из той юбки, что была чуть посветлее, она заново скроила верхнюю часть по своим меркам, а оба лифа с рукавами отдала служанкам за работу — пусть сами думают, куда и как лучше использовать тонкое, мягкое, хоть на рубашки для младенцев пускай, сукно. Так что к празднику Равноденствия было у неё совсем не нарядное, но очень приличное платье.       Матушка Саманта ни в Вязы, ни к соседям на праздники не приезжала: далеко, дорога плохая, тряская, то пыльно, то грязно — не в её годы по всему баронству колесить, так она говорила. Провести благодарственную службу и принять дары полей и огородов для храма приехала её помощница, совсем ещё молоденькая жрица явно из городских бесприданниц. Она с опасливо-брезгливым недоумением озиралась по сторонам и наверняка в душе гадала, за что боги были к ней так жестоки, когда она получила назначение в эту дыру. У Марены было точно такое же лицо, когда она в первый раз разглядывала башню из потемневшего от времени и непогоды дерева и окруживший село частокол. Лес её пугал, сельчане, слишком бойкие и говорливые, раздражали, а дриад, нелюдь безбожную, она, будь её воля, вообще не пустила бы в ворота, не то что в крепость (впрочем, в крепость их как раз было палкой не загнать), и очень обижалась, что Вальтер её не слушал. Матушка Клара с тем же праведным гневом смотрела на стайку лесных лучниц, чирикавших у накрытых к празднику столов — они всегда за неделю до Равноденствия присылали всяческой дичи, а за это потом объедались пирогами, причём больше любили с капустой и с яблоками. Дичи им, видимо, в лесу хватало выше головы.        — А эти что здесь делают? — возмутилась жрица, прожигая гневным взором штаны, туго обтягивающие мосластые зады, и короткие, чуть ниже талии, кожаные курточки.        — Они наши соседи, мать Клара, — вздохнула Катриона. — Уж какие есть. Если мы с ними рассоримся, они устроят нам целый ворох неприятностей. Проще трижды в год угощать их пирогами, чем оставаться без скотины. Не беспокойтесь, они не пьют вина, никого первыми не трогают и не насмехаются над нашей верой. Разделят с нами благодарственную трапезу, потанцуют и вернутся в свой лес.       Ещё, если будут в добром расположении духа, благословят сады. А после этого уведут с собой на денёк-другой нескольких мужиков, обычно уже женатых и с детьми — это они без всяких браслетов как-то чуяли. Нюхом, что ли, по-звериному. А где-нибудь этак после Высокого Солнца у ворот вполне может найтись мальчишка-полукровка с мешочком серебра на шее: обычно-то у дриад рождаются девочки, но бывает, что и мальчишки появляются на свет, совершенно лесным девам не нужные.       Ничего этого Катриона новой жрице говорить не стала. Пусть сначала привыкнет хотя бы к тому, что в Вязах на праздниках неизменно бывают дриады, и ничего с этим не поделаешь. Матушку Саманту надо будет, пожалуй, попросить, чтобы объяснила помощнице, что здесь не Озёрный и даже не Рыжая Грива. Чёрный лес рядом, а за ним начинается Хмурый хребет, за которым лежит Лес Вечный.        — Лет пятнадцать или около того назад, — не удержавшись, всё-таки сказала Катриона, — банда изгнанников из Вечного Леса перешла Хмурый и пряталась в здешних краях. Убивали, жгли и разоряли всё, до чего могли дотянуться. Нас спасло только соседство с дриадами. Не то чтобы они за нас стали заступаться, но эльфы-изгнанники побоялись вообще рядом с ними появляться. Дриады очень не любят эльфов, вы знаете?       Жрица глуповато приоткрыла рот.        — А… разве они не один народ?       Катриона помотала головой.        — В Вечном Лесу есть и дриады, и нимфы, и ещё много кто, но для эльфов они лишь самую малость повыше нас, короткоухих уродцев. И дриады, и нимфы, и прочие прекрасно это знают, так что за пределами Вечного Леса эльфам к ним в урочища лучше не соваться. Мать Клара, очень вас прошу, не требуйте, чтобы дриад выгнали отсюда. Просто вообще не смотрите на них, будто их здесь нет. Мне зимой, может быть, придётся просить у Первой, чтобы она отправила лучниц поохотиться на волков или выследить медведя-шатуна. Я не хочу с ними ссориться.        — Ну, хорошо, — покривившись, согласилась жрица. — И всё равно мне это не нравится.        — Мне тоже, — вздохнула Катриона.       Народ тем временем, ожидая начала службы, собрался в тесноватом внутреннем дворе, где был поставлен переносной алтарь со статуэтками Девяти, снятыми с их постаментов в крошечной часовенке при крепости. Опоздавшие скромно пристраивались позади, только дети норовили проползти под ногами взрослых в первый ряд — кое-кому даже удавалось. День стоял ясный и тихий, солнце прощально грело, играло бликами на глянцевых яблочных боках, блестело в кружках и мисках, заставляло масляно лосниться груды пирогов, скакало зайчиками в выставленных бутылях, облизывало поджаристые корочки на кусках оленины и целиком запечённых перепёлках. Лето было неплохим, грех жаловаться. Если бы не смерть Вальтера, Катриона бы порадовалась тому, как богато нынче удалось накрыть столы. То есть, она в самом деле порадовалась, но как-то так… без души, просто умом понимая, что с таким урожаем удастся без особых проблем пережить зиму. Лишь бы только та не была слишком суровой или чересчур снежной.       Выслушав проповедь и помолившись, танцевать Катриона, разумеется, не стала. Ей вообще хотелось уйти и тихонько всплакнуть без лишних глаз и ушей, но мало ли чего ей хотелось. Место сеньора — рядом с его людьми, в горе ли, в радости ли. Не дело сидеть одной и лить слёзы, когда твои люди, наломавшись за лето в поле, с полным на то правом радуются и веселятся. Так что Катриона только ненадолго отлучилась из-за стола, чтобы попрощаться с матерью Кларой, торопившейся провести благодарственную службу в «ещё одной такой же убогой дыре и вернуться в селение, хоть сколько-то похожее на человеческое жильё». (Подслушивать дурно конечно, но иногда очень полезно… впрочем, каких ещё слов можно было ждать от горожаночки, сосланной в «места дикие и глухие»?) Уже приготовленные телеги с зерном, мукой и овощами следовало отправить в Волчью Пущу завтра: храмовую десятину Катриона всегда отсчитывала честно, не пытаясь схитрить и придержать часть тех же овощей, о которых несложно было бы соврать, сколько их собрано; матушка-ключница это знала и никаких хозяйственных книг для сверки не требовала.       А может, сама не любила и не очень-то умела разбираться во всей этой скучной цифири. Марена же вон, при всех её якобы отличных хозяйских умениях, не пыталась отнять у сестры супруга нудное и утомительное право вести записи и пытаться привести их хоть к какому-то итогу. Решила для себя, что незамужняя золовка будет у неё управительницей за бесплатно и возьмёт на себя всю грязную, тяжёлую и скучную работу; она же, законная жена сеньора Вязов, будет следить, чтобы служанки не бездельничали, а кухарка и старший конюх не воровали. Ну, так уж и быть, починкой старого белья и шитьём нового займётся тоже. Катриона думала иногда, что и она охотнее посидела бы с пяльцами, чем натирала зад об седло, объезжая поля, но в дела брата и его жены не лезла. У них и без того было… не очень хорошо: Марена обижалась, что он вечно занят, вечно его где-то носит, а она тут совсем одна, и ей даже поговорить не с кем в его крепости — неужели у него нет почтенных пожилых родственников? А то ведь и золовке дома не сидится, вечно она пропадает где-то по полдня… Вальтер, то просто замотанный, то простудившийся под дождём или мокрым снегом, а то и раненый по мелочи, сначала вяло огрызался, потом начинал злиться всерьёз, повышать голос, а заканчивалось всё громкой ссорой и слезами.       И так раз за разом. Наверное, со временем они привыкли бы друг к другу, Марена притерпелась бы к жизни в Вязах, а ребёнок не оставил бы ей времени сидеть часами, вздыхая, у мутного окна, в котором половина шаров была уже побита, а оставшуюся половину покрывали царапины и какие-то пятна. Но не судили им Девятеро ни привыкнуть, ни притерпеться. Вальтер погиб, Марена уехала, и пришлось Катрионе рваться на части в попытках успеть выполнять обязанности и владетеля здешних земель, и их защитника. Получалось, как она сама сознавала, плохо. Особенно с защитой. Собственно, если бы не барон, было бы просто ужасно. Но до его замка даже летом в хорошую погоду на дорогу уходило два-три часа (если не гнать лошадь галопом, понятно), а зимой или ранней весной иной раз еле за день удавалось добраться. Так что Катрионе был совершенно необходим кто-то, кто взял бы под свою руку егерей — те не отлынивали от своих обязанностей конечно, однако явно нуждались в хорошей узде, а то и плётке. У самой Катрионы на это не было ни времени, ни сил. А если верховный жрец не разрешит ей сократить срок траура, ей придётся как-то в одиночку справляться до конца следующего лета.       Обо всём этом она и думала, сидя за столом вместе со стариками, выпившими ещё недостаточно для того, чтобы кряхтя встать и размять свои древние косточки. На гладко обструганный и навощённый столб за платками и лентами для внучек они, понятно, влезть не пытались, но отплясывали иногда так, что Катрионе даже страшно за них становилось: а ну как не выдержит чьё-нибудь изношенное сердце? Не хватало только смерти на празднике — знака настолько дурного, что впору экзорциста из города приглашать.       Пока что, хвала Девяти, всё было спокойно. Кто хотел пить — пил, кто хотел плясать — плясал под барабаны и два пастушьих рожка, кто хотел испытать себя и свою удачу — лез по гладкому столбу, чтобы сдёрнуть с колеса наверху один из платков или даже попытаться добыть с са́мой верхушки кошелёк с горстью серебра. Катриона посмотрела, как лесные девы лихо кружатся в танце под ручку с деревенскими парнями, и решила, что если глава Храма ей откажет, она пойдёт кланяться Первой. С мукой, крупой, хоть со сказочно дорогим сахаром в ножки поклонится и попросит защиты для Вязов на одну зиму. Только на одну! Ну, не годится она в маршалы. Её учили всего только постоять за себя, потому что визжать и звать на помощь в здешних краях бесполезно — надо самой уметь убивать, а не надеяться на отважных и благородных спасителей. Выслеживать разбойников, устраивать засады, командовать бойцами и вести их в атаку Катриона не умела. И учиться не особенно хотела.       Ей и без того было чем заняться.