Любушка

Любушка никогда не ласкала языком. Как-то она намеком призналась, что даже у мужа не брала в рот. Кажется, она искренне считала, что телесные жидкости других людей пагубно подействуют на ее голосовые связки, глупышка. Но ее пальцы пианистки были виртуозными, ими она творила настоящие чудеса, а мне было с кем сравнить, и в этих сравнениях, даже с Павлой, Любаша побеждала своей смелостью и рисковостью. Однажды, уже когда «Весна» была в разгаре, она выгнала всех из гримерной, холодно и четко дав указание, что репетицию совместной сцены не прерывать - глаза Александрова сверкнули и погасли, - я успела заметить, как ничего никогда он не мог запретить жене, если ее действия касались той тайной стороны ее жизни, про которую никто не знал, и оставив меня с собой наедине, Орлова просто подошла ко мне, она была в том самом шикарном белом вечернем платье, в котором только что закончила съемку, встала передо мной на колени, задрала на мне край ночной сорочки, в которой я должна была играть сцену безумия Льва Маргаритовича, и, не снимая с меня трусов, прямо пройдясь внутри штанины засунула в меня пальцы. Мне хватило двух минут чтобы залить панталоны удовольствием. С торжествующей улыбкой, изогнутой по-змеиному бровью, она вытерла пальцы платком и сказала: «Сегодня я твой маленький гусар, а ты хотел меня утопить?»  Ее всегда удивляло и восхищало мое умение изливаться. Каждый раз она обыгрывала это, и, бывало, говорила, что я никогда не заставлю ее делать то, что делаю с ней я, потому что если я волью ей это в рот подобно мужчине, ей нечем будет ответить мне: выстреливать она не умела.  Однажды я была очарована остриями ее маленьких грудей. Нам было за  тридцать, одна гримерка на десятерых, и она, тогда еще брюнетка, металась по комнате в одной нижней юбке, собирая детали костюма. Соски торчали, будто от возбуждения, грудь колыхалась при каждом движении, а я смотрела на нее через зеркало и не могла оторвать горящего взгляда. Любаша вдруг остановилась, посмотрела на меня, так же в зеркало, и спросила просто: «Мои сиськи нравятся?». «Зацеловала бы,» - ответила я сглотнув, хотя в горле давно пересохло. И она подошла, взяла меня за подбородок, и притянула сначала к одному соску, потом к другому. Я успела лишь лизнуть каждый, она меня оттолкнула, засмеялась своим серебристым смехом, прошлась руками по моим грудям, ощупала деловито, смело, будто взвесив их, и решая, имеет ли смысл иметь с ними дело, и отвернулась, потому что дверь распахнулась, ввалились другие артистки, с шумом, болтовней, хохотом. Мы улыбнулись друг другу сквозь руки, тела, летающие кружева переодевающихся девушек, но больше наедине не пересекались. Она была так красива, что мне казалось, что это был мой порнографический сон.  А если я встречала ее случайно в коридоре театра, то она улыбалась мне понимающей улыбкой, как я думала, но больше никаких общих дел у нас не было. Раз только она спросила, случайно со мной столкнувшись, как ей быть с кинематографом, ее не отпускали на длительные съемки, хотя режиссер ей очень понравился, и прочее, и прочее. Я сама не заметила, как за этим разговором утащила ее наверх, туда, куда поднимаются только рабочие сцены, и зацеловав и заласкав те самые острые соски, сказала, что будь она блондинкой, как эти немки и американки, ее бы не отличить от них. И пусть этот режиссер глотает слюни, глядя на нее. Просто в тот момент ее белая блуза была вздернута у нее над головой, юбка задрана, панталоны спущены до колен, мы полулежали на ступеньках, она подо мной только что трепетала в финальном экстазе,  и взглянув вверх я увидела ее образ помутившимся от возбуждения взглядом, и она явилась мне блондинкой, хотя вот он, натуральный лобок брюнетки, у меня под носом. Потом мы договорились и одинаково рассказывали красивую легенду ее преображения, а ее муж присвоил лавры парикмахера себе.  У меня была Павла, у Любаши муж, потом у меня много кто, у нее другой муж. И мы встретились на «Весне», и это была наша весна: сплошной секс. Нам за пятьдесят, хотя ей официально намного меньше, мое тело горит, и любое прикосновение к ней это возбуждение. Мы играем соседок, хотя моя героиня смешная и жалкая соседка-прислуга, но у Любушки две роли, и когда она играет Верочку, она диво как хороша по-женски, и она любит меня так нежно, что я испаряюсь. И бросаю свою очередную подружку ради эфемерных отношений с первой красавицей СССР. Я, жидовская скандальная страшная  баба, влюблена как кошка. И сначала ничего такого между нами нет, но мы вдруг начинаем называть друг друг в мужском роде, и меня зовут Фей, а ее граф Любов. Мы играем известную только нам двоим пьесу, будто нам по пятнадцать.  Она действительно сама доброта. Стоит мне попросить едва-едва слышно «Дай», она, быстро стрельнув глазами из стороны в сторону, кивает. И присылает открытку с временем и адресом, зашифрованным так, что только выпускница гимназии могла понять. О да, у нас был один любимый учебник латыни на двоих, мы одинаково его ненавидели, и зачитали в свое время до дыр вовсе не из любопытства или большой любви к Энею. И я приходила или приезжала, иногда прибегала в эти случайные квартиры подруг ее подруг, быстро выпутывалась из одежды, кидалась в ванную смыть пыль, а она уже ждала под одеялом или простыней, моя голая богиня с выбритым лобком, и я раздвигала ей ноги и лизала, лизала, лизала, пока ее бедра не начинали покрываться гусиной кожей и трястись в безумии удовольствия, и ей всегда мало было двух пальцев, она просила еще, и я давала ей столько, сколько ей было нужно, и она насаживалась на них и на мой язык, лепеча бред о моем толстом члене, о там как он ей желанен, как она хочет, чтобы это не кончалось. И все кончалось ее криком, закатившимися глазами, и судорогами всего ее балетного тела.  Иногда она вызывает меня сама, прямо в разгар съемок своих сцен «Никитиной», и встречает меня в образе ученого-физика, “сушеной акулы”, строгой, одетой и причесанной почти по-мужски. Тогда она любит поставить меня по-собачьи, и войти в меня сзади во все дыры, и любя и лаская мои груди, говорит, что доить меня сплошное удовольствие, и трется о меня собой и я затапливаю ее, как всегда. И она смеется, становясь собой, выходя, наконец, из образа, который ей с трудом давался на съемочной площадке. Бывают такие дни.  Потом мы встречаемся редко, больше переписываемся. В открытках и письмах моря любви, но это слова. Вечером, когда я одна, и удовлетворяю себя, то думаю о ней, иногда играю сама с собой сцены, где у Любушки есть муж, и этот муж я - ее Фей. А иногда такие, где мой муж это она, мой Любов. И судьба-шлюха сводит нас в одном театре спустя столько десятков лет. Встреча с ней всегда успокаивает меня, даже когда я на взводе. С ней спокойно и тихо, но жить с ней мне не суждено. Тут я всегда любовница чужой жены. Что фантазия, что явь - давно переплелось и соткалось в единую ткань моей жизни. Даже сейчас, когда нам огого (но ей намного меньше), мы запираем гримерку и целуемся, пусть и намного осторожнее, ведь у нее изрезанное хирургами красивое лицо, и уже без всяких попыток пролезть под белье, я понимаю, насколько она добра к мне, позволяя и одаривая, наслаждаясь и даря наслаждение.  Красавица и дурнушка, аристократка и купчиха, русская и жидовка, две артистки - две извращенки, тайная и явная, мы находили и теряли друг друга всю жизнь. А то, что слухи о нас до их пор ходят, да кто в них поверит, про двух-то старух?.