Разбужу − он, конечно, заплачет.

Will you wake him? No, not I, For if I do, he's sure to cry.

            Когда Амброуз проснулся, то понял, что плачет. Он не мог вспомнить сон, который видел, но хорошо запомнил, что чувствовал, и его захватила та тоска, что гонит далеко-далеко, прочь от душных стен, от нагретой постели, от любимой супруги. Полночная грусть. Тоска по тому, кто лежит сейчас там, на холме за бейсбольным полем, там, где, оплетая каменное надгробие, цветет розовый куст с алыми бутонами. И Амброуз позволил этому иссушающему чувству вести себя.       Этой ночью, в самый темный час, у Пастушка было два гостя: еще издали Амброуз увидел черный силуэт, склонившийся над могилой. Подойдя ближе, в бледном свете луны он различил на фигуре темно-синий плащ. В голове промелькнула мысль, что при свете дня этот плащ − нет, это же невозможно! − был небесно-голубым. Огромный капюшон полностью скрывал лицо. Незнакомец, по-видимому, был настолько погружен в какие-то свои мысли, что заметил Амброуза только тогда, когда тот окликнул его.       Вздрогнув, приготовившись бежать, фигура замерла и, поколебавшись, сняла капюшон. И сразу же оказалась в объятиях короля Гавани.       − Я тоже рад тебя видеть, Мух.       − Я ведь не сплю? Не сплю ведь? − Мух хлопал Пастушка по плечам, проводил ладонью по его щеке, целовал глаза, губы, волосы и щипал самого себя, пытаясь удостовериться в реальности происходящего. Пастушок улыбался и смеялся, наблюдая за движениями друга, но молчал, не отвечая на вопрос. По щекам Амброуза текли слезы. Пастушок молчал и с теплотой смотрел на друга.       − Все хорошо, Пастушок. Ты вернулся. Ты здесь, ты рядом. Все хорошо. – Бормотал Мухолов, уткнувшись в плечо старого друга. – Мы вернемся в Пристань. Все будут безумно рады твоему возвращению!             Они сидели на могиле Пастушка. Миллион миль до рассвета. Амброуз говорил и говорил, рассказывая Пастушку обо всем, что случилось после его смерти. Пастушок внимательно слушал и улыбался, глядя на рассказчика с бесконечной нежностью и печалью в глазах.       − Угу, − кивнул Пастушок на слова Мухолова и провел ладонью по щеке Амброуза. Король Гавани заикаясь, оборвал едва начатую фразу. После секундного замешательства его ладонь легла на чужую, ласкающую его щеку.       − Всей душою желаю сейчас, − шепотом проговорил Мухолов, – вновь услышать твой медленный блюз, растрепать золотую копну, заглянуть в голубые глаза…       Сердце Пастушка пропустило удар и забилось с бешенной силой – Мухолов, нет, Амброуз сочинил стихотворение о нём. Улыбка стала еще шире. Вторую руку Пастушок также положил на щеку Амброуза и притянул его лицо ближе к своему. Он внимательно разглядывал черты лица Мухолова: тонкие губы, нос с горбинкой, веснушки… Как же он скучал по нему! Свободной рукой Пастушок убрал рыжие прядки, мешающие заглянуть Амброузу в глаза, зеленые как молодая листва.       − Только не превратись в лягушку, хорошо? – хихикнул Пастушок и коснулся своими губами губ Мухолова. От этого легкого действия щеки Амброуза покрылись румянцем, а сам он невольно вздохнул, приоткрыв рот, пропуская внутрь чужой теплый – живой! – язык.       Было горячо и влажно, тягуче и сладко. Руки блуждали по чужим и таким родным – плечам, груди, талии, спине, бедрам. Отрываться друг от друга после долгой и, казалось, окончательной разлуки не хотелось, но в коротких промежутках приходилось судорожно вдыхать воздух вместе с ароматом роз, сена, свежей травы и пота, а потом снова приникать к желанным губам и разгоряченной коже.       Часто и рвано дыша, мужчины снимали так мешающуюся сейчас одежду. Полночная тоска уходила, оставляя место тягучему желанию, а движения становились хаотичнее и нетерпимее. Хотелось больше – всего – и сейчас – пока наваждение не прошло: поймать взгляд, полный счастья и любви, глаз, по которым тосковали; прикоснуться – слиться с – к любимому, с которым, казалось, уже не встретиться; целоваться – быстро и медленно, дико и нежно; ощутить жар чужого тела – внутри или вокруг; почувствовать, что происходящее не манящий сон, а сладостная явь. Ещё миллионы миль до рассвета. Но мало, катастрофически мало времени – Пастушок знает, но сказать об этом – разве можно причинить боль Амброузу, когда он так счастлив?..             Утро Мухолов встретил в траве около могилы Пастушка. Пропотевший, в мятой и неаккуратно надетой одежде, на притоптанной траве, а кроме разливающихся трелью ранних пташек, никого не было ни видно, ни слышно. Амброуз нервно сглотнул, осматриваясь, отчаянно пытаясь найти ночного гостя – неужели это был сон? Ничего вокруг не могло сказать о том, что здесь был Пастушок – живой, реальный. Слёзы невольно наворачивались на глазах, но мужчине было не до этого. А затем взгляд упал вниз, на собственную шею и ключицы.       Вздохнув, Амброуз всё-таки смахнул начавшие течь слёзы, поправил одежду и побрёл в Гавань, медленно, постоянно оборачиваясь в смутной надежде и печально улыбаясь.