Ночные воспоминания

Ночь была чудесна, конечно не настолько как белые ночи в родном Петербурге, но здешнее небо приковывало к себе взор. Было интересно находить в темно-синем небе созвездия, слушая редкие шаги прохожих. Возможно, это просто кто-то возвращался домой со смены, а может это был даже маньяк, черт знает какие нынче по городу люди ходят.  Слегка вздохнув от этих мыслей, Достоевский вспомнил, как один друг любил называть его старым дедом за сетования на нынешнее общество, такое далекое от идеала.  "Вот можно подумать ты святой" — пронеслась частая фраза Николая после бравой речи о том, что: "Если всего бояться, то будешь заперт в клетке своих страхов и никак не станешь свободным". Такая любовь Гоголя к свободе не раз создавала им проблемы, особенно учитывая как негативно в России относились к таким свободолюбивым. Благо эта беловолосая бестия, как только подвернулась возможность, быстро метнулась к сестре в Киев и зажила там более спокойно. Некоторые конечно до сих пор косо смотрели на, мягко говоря, необычную внешность и не менее экстравагантное поведение, но по словам самого Гоголя он к такому привык и рад, что на него хотя бы не натравили полицию, да и сестра рядом вселяла большую уверенность.  В родной стране ему явно нравилось, тот даже предлагал ему: "Брать под руку этого узкоглазого бурята и приезжать пробовать настоящие котлеты по-киевски и лучшие в мире пирожки мамы". Когда-нибудь он обязательно докажет Гоголю, что у "его узкоглазого бурята" есть имя, но будет это явно не скоро.  — Будешь чай? — вспомнишь солнце — вот и лучик. Осаму, уже привыкший к таким пробуждениям возлюбленного, сонно смотрел на него. — Ты то чего встал посреди ночи? — слегка усмехнувшись, спросил Федор. Мужчина перед ним и правда выглядел забавно. Волосы от сна растрепались, так же как и пижама, а полуприкрытые глаза явно в любой момент были готовы закрыться снова, чтобы вернутся в уютное царство Морфея.  — Просто проснулся и увидел, что ты один сидишь, так ты будешь чай? — видимо сегодня Дазай решил все же встать после того, как Достоевский разбудил его в очередной раз. — Давай, раз уж так, — вздохнул мужчина, наблюдая, как каштоноволосый поплелся к выходу из комнаты.  "Хоть бы спросонья дел не натворил" — подумал черноволосый, навострив слух, чтобы быть готовым помочь в случае чего. Будни верным компаньоном Гоголя как нельзя лучше развили его способность приходить вытаскивать друга из очередной задницы, куда тот с радостью бросался. Ему даже отец этого чуда руку жал за то, что помог его сыну вообще выжить.  "Что-то слишком часто Коля вспоминается, напишет скоро что ли?" — невольно подумал Федор. Тут на телефон начали приходить уведомления. Вот и Гоголь решил напомнить про свое существование явно большим количеством голосовых, накидав сверху еще больше видео с фотографиями. Сам мужчина как раз решил съездить в родную деревню, потому Достоевский даже не удивился такому наплыву сообщений. Видимо утром, когда все отсмотрит, он уже будет знать все подробности этой поездки, в том числе и все смешные ситуации, а учитывая, что там был Гоголь, таковых ситуаций явно будет вагон и маленькая тележка. Тяжко вздохнув, он отложил телефон уже представляя сколько всего ему предстоит узнать. Как раз уже послышался звук открывающейся двери, до этого с кухни ничего подозрительного не слышалось, значит прошло все без происшествий. — Блядь, — раздраженно протянул Дазай, прожигая взглядом несчастную кружку с чаем. Видимо, пока открывал дверь, умудрился немного пролить. — Не обжегся? — спросил вовремя подоспевший Федор.  — Неа, держи свой чай и наслаждайся, — всучив Федору кружку немного пролитого чая, тот уверенной походкой направился на балкон. — Может уже к врачу обратишься? Ты как-то слишком часто посреди встаешь, — голос его всегда был спокоен, но черноволосый знал, что за него правда переживают и сам понимал, что его пробуждения не особо нормальны, еще и умудрялся будить Осаму ими, благо тот быстро засыпал, так что ущерб был не сильный. Вот только его внутренний эстет искренне наслаждался этими пробуждениями. Ночью вся суматоха Йокогамы уходила с их района и лишь редкие прохожие, звезды, свет фонарей и его мысли были верными соратниками, пока тишина ласкала слух.  А сегодня его внутренний эстет порадовался еще сильней при виде мужчины, облокотившего руки на перила балкона, пока яркий свет фонарей играл на его лице и волосах, взгляд же был направлен вдаль, видимо снова был погружен в свои думы и были они скорее всего о проблеме Федора.  — Рано или поздно обращусь, — лишь устало пробормотал он возлюбленному, опускаясь на свой стул. — Твое рано или поздно неизвестно когда наступит, иди раньше и не морочь уже голову, — тон его не изменился, но холодный взгляд очей, цветом так похожих на чай в их кружках, напоминал взгляд при их первых встречах. Он всегда смотрел на него так перед серьезным спором, где чужие позиции будут оставаться до последнего какие бы аргументы не приводились. — Мне тебя за руку вести что ли? — ох уж эта давняя любовь подстегнуть черноволосого за его нелюбовь к касаниям. Иронично, что теперь это говорит один из немногих людей, чьи касания ему уже претят.  — Можешь повести если хочешь, но к врачу я запишусь только на следующей неделе. Слишком много работы.  — У тебя от компьютера глаза скоро отвалятся.  — Что тогда должно отвалится у вас от тяжкой работы, господин детектив?  — Язык — от слишком частых разговоров с упертыми идиотами, — немного напоминало их давние перепалки, когда в компании произошло убийство генерального директора. Детективу, направленному на это дело, сразу не понравилась эта офисная крыса, любящая невзначай намекнуть на его глупые методы расследования, что мигом становилось поводом для максимально завуалированного спора. Правда в итоге эта же офисная крыса оказалась наделена недюжинным умом и даже помогла распутать весь клубок расследования, оказавшейся не таким простым. Однако даже после расследования их совместные походы на кофе в обед продолжились, а разговоры с расследования перешли на рассуждения о жизни, обсуждения насущных проблем, пересказы прочитанной литературы, а потом уже и откровенного нытья Осаму на его напарника — Куникиду, часто заставляющего его писать отчеты. — Мне с тобой и молчать нравится, — сказал однажды Дазай, развалившись на столе пока Достоевский читал открытую в телефоне книгу. — Как и мне с тобой, — промолвил в ответ Федор, не отвлекаясь от книги и поглаживая кудри Осаму, нагло залезшего под его руку, хотя ему это и не сильно мешало, даже нравилось перебирать непослушные волосы оппонента.  Уже со временем он понял как ему в тот момент на самом деле доверяли, как он был готов открываться этому человеку. Осаму претили прикосновения от других, но зато никогда не упускал момента дернуть Достоевского за одежду, руку или подлезть под оную, чтобы тот его гладил по голове. А Достоевский лишь упоминал все уколы Дазая про его нелюбовь к прикосновениям, но всегда отвечал на них, будто это нормально. Будто так и должно быть. Окончательно оба убедились в этом когда сидели на полу этого несчастного балкона. Тогда там стульев со столом не было, однако пьяному Осаму и уставшему Федору, которому пришлось забирать это несчастье с бара, было плевать. Голова Осаму была на плече Федора, а тот привычно поглаживал его шевелюру слушая весь поток откровений. Тогда было сказано все: и прошлое, и настоящее, вся боль, печали и страдания были обнажены без стеснения. Он бы с радостью посмеялся с этого зрелища. Подумать только, детектив, который его называл офисной крысой и постоянно гнал подальше, пьяный доверился ему и рассказал про себя все. Так иронично.  А еще более иронично, что тот открылся в ответ. Тоже обнажил душу, абсолютно не стесняясь, говоря лишь как есть, зная что его поймут. Будь поток откровений, полившейся в ту ночь, морем — он бы утопил весь мир, а виновники бы не жалели об этом до последнего. В тот момент было и не жалко умереть. Две измученные души наконец нашли желанный покой, ощущая друг с другом поистине свободными. В ту ночь Федор даже понял стремление Коли к свободе. Единожды испытав это чувство, хочется окунуться в него с головой, даже под страхом утопления. — Может будем вместе? — наверно тогда было глупо говорить такое, однако Осаму ответивший лишь поцелуем в губы, явно не задумывался об этом, в принципе, как и сам Федя в тот момент. В ту памятную ночь этот поцелуй лишь сблизил их союз.  Уже на следующий день Достоевский наконец то съехал со своей съемной квартиры, поселившись у отныне своего парня, хотя называть так Осаму пока казалось ему слегка странным. А вот последний сильно из-за такого не беспокоился, в открытую заявляя, что теперь в отношениях и вообще: "Куникида, какие отчеты? Я семейный человек, меня уже ждут дома, так что удачи!"  В агентстве конечно в итоге узнали, что это за человек ждущий Дазая дома после рабочего дня, когда Федор освободился пораньше и пришел к парню. Выслушивая все рассказы коллег Осаму про его личную жизнь, черноволосый молча смотрел на этого семьянина, который лишь озорно улыбался обнимая его за плечо.  — Семейный человек? Ты серьезно? — лишь спросил Федор, когда они наконец вышли из агентства. Уже и детская непосредственность пропала с лица Осаму, было только спокойствие. Мужчина часто грешил надеванием этой маски при чужих и на это вполне были причины. Феде такое не сильно нравилось, но лезть отношения возлюбленного с другими он не собирался.  — Мне же надо что-то говорить, тем более разве ты не ждешь меня когда я задерживаюсь? — все ехидство Дазая видимо даже смена обстановки никогда не уберет. — Жду конечно, — на руке сразу почувствовалась тяжесть. Это Дазай с довольной улыбкой повис на его несчастной конечности, смотря на него своим хитрым взглядом. — Ну вот видишь, никто никого не обманывает. Как твой день прошел? А то все обо мне, да обо мне, — усмехнувшись такой смене темы разговора черноволосый лишь начал рассказ о своем дне. — Ты решил уберечь меня от отвалившегося языка? — вот и причина всех воспоминаний решила дать о себе знать. Видимо злость Осаму уже немного отпустила и теперь он взирал на Федора своим привычным хитрым взглядом. — Просто вспомнил наши первые разговоры, да и как ты однажды сказал, мне с тобой даже молчать нравится.  — Ну и льстец ты, — лишь усмехнулся Дазай садясь прямо у ног черноволосого, уже привычным жестом кладя его руку себе на голову.  — Не сиди на полу, рядом стул есть, — был уже конец лета, так что сидеть ночью на полу балкона было не самой лучшей идеей.  — Мы буквально пару месяцев назад оба тут же на полу сидели, так что не бухти, — лишь пробормотал Осаму откинув голову на колено черноволосого и довольно закрывая глаза от поглаживаний. — Тогда еще было тепло, а уже через пару дней сентябрь будет, — здешний климат значительно отличался от климата его родного города, где уже с наступлением осени приходили моросящие дожди, после которых бедный Федя часто болел, но вот ожидание от осени дождей, болезни и грязи все еще было с ним. Пусть даже он и жил в Йокогаме почти полтора года.  — Федор, как только наступит осень разницы первую неделю вообще не будет, а может даже и две. У вас в стране погода мгновенно меняется что-ли? — японец даже глаза приоткрыл, с любопытством глядя на собеседника.  — Бывали случаи как сразу через день после жары приходили ливни. Вообще погода осенью в Санкт-Петербурге отвратительна, небо часто хмурое, дожди, грязь, а потом снег со слякотью, — свой родной город Федя любил, ему нравилась его история, архитектура, да и в дождях было что-то атмосферное, вот только его слабому здоровью тамошняя погода была порой совсем не по душе еще с детства, от чего часто приходилось ездить по врачам, а потом лечится. Благо у него был отец врач, так что проблем с нахождением хорошего специалиста никогда не было. — Фу, как ты вообще с такой погодой жил там, — проворчал Дазай на это, ему привыкшему к теплому климату Йокогамы, было сложно представить Федора, с его то иммунитетом, в стране, где температура уходила аж до минуса. В такие моменты он даже эгоистично радовался, что черноволосый решил приехать работать сюда и врятли захочет возвращаться к холодам своей страны, по крайней мере навсегда он туда не съедет точно. — Я всю жизнь там жил, привык уже, — вздохнул Федя, в свою страну он подумывал еще приехать. Навестил бы родню, встретился с Ваней Гончаровым. Может даже поехал бы к Коле в Киев или опять в его родные Сорочинцы. Один раз уже бывал там с другом, там то и познакомился с семьей Гоголя. Пусть и было немного сложно понимать язык всех, Коля и его отец, знающие русский, охотно помогали ему, да и вся семья приняла его как родного. Было бы неплохо показать Осаму красоту архитектуры Питера и чудесных своей простотой полей родного села Гоголя. Однако будет такая поездка явно не скоро, в конце концов надо чтобы все были свободны и было хотя бы тепло везде, чтобы Федор не заболел и весь визит провел в постели.  На секунду во взгляде промелькнула даже грусть, что не укрылось от Осаму, все еще разглядывающего лицо возлюбленного. Ему всегда нравилось смотреть прямо в глаза Феди, что всегда манили к себе необычным цветом. Издалека казалось что глаза его аметистовые, однако, сидя прямо напротив черноволосого, можно было заметить, что ближе к зрачку были какие-то алые вкрапления, от чего при разном освещении глаза порой казались даже бордовыми, а иногда просто фиолетовыми. Всегда было интересно наблюдать какой на этот раз цвет выдадут эти необычные радужки глаз. Вот сейчас его глаза явно было темно фиолетовыми, а вот если бы Федор встал со стула и позволил свету фонарей коснуться его лица, то цвет был бы уже другой.  — Ты грустишь.  — Просто немного скучаю по родине, — лишь промолвил Федор, глупо было отрицать утверждение Дазая.  — Может съездим туда, я бы хотел глянуть на страну где от холода наверно умереть можно, — видимо настроение мужчины все же улучшилось, судя по усмешке и более интенсивному поглаживанию по голове. — Думаю пора уже спать, тебе на работу конечно не надо, а вот с меня Куникида три шкуры сдерет если опоздаю, — хорошим поводом вернутся в постель был еще и зевок, последовавший после речи. Хотя Осаму вполне мог и просто притворится, чтобы потащить возлюбленного спать. Сам Федор за свой сон не сильно переживал, недавно наконец-то начал работать удаленно, так что особых ограничений с началом работы у него не было, как и необходимости видеть лица своих коллег каждый день.  — Пошли уже, раз так, — ответил черноволосый помогая Дазаю встать. А уже в кровати Осаму от души навалился на Федора, лежавшего на боку, и уткнулся ему в плечо, обнимая. Последнему оставалось на это тихонько усмехнутся и прошептать: "Спокойной ночи", поглаживая руки у себя на талии. Каштоноволосый лишь пробормотал в ответ: "И тебе" уже понемногу засыпая. Все же хорошо когда ты можешь быстро засыпать, думал все Федор пока пытался уснуть. В голове вместо воспоминаний уже проносились все планы на неделю, чтобы выделить время для похода к врачу, коли уж он говорил, что пойдет, значит надо пойти. Потом в голове были планы на уже сегодня, а потом Осаму, решивший во сне совсем уничтожить и так маленькое пространство между ними, прижавшись еще сильнее. И пусть Федя не любит объятья, не усмехнутся и не потянутся чмокнуть возлюбленного в щеку, до которой еле дотянулся, он не может. Теперь же, постепенно засыпая черноволосый думал, что рано или поздно обязательно покажет свою страну этому чудику. Пусть он и покажется его родне сумасшедшим, пусть их отношения могут быть не вечными, пусть Федору может стать плохо, свою цель он выполнит.  Свидетелем этого молчаливого обещания был лишь рассвет, освящающий всю Йокогаму. Уже утром Федю встретит ворчащий возлюбленный, которого тот в любом случае отправит на работу, чтоб потом не ныл вечером на пинки от Куникиды, ну и две чашки с чаем на балконе, где в одной чай был почти допит, а в другой только пролит на пол их спальни. Правда перед вторым Феде еще предстоит ответить на все сообщения Коли и успокаивать порывы друга рассказывать всей семье, что к ним вот-вот приедет Федя со своим узкоглазым бурятом. Когда-нибудь Федор еще заставит Гоголя выучить имя Осаму, а пока ему лишь остается тяжко вздыхать и мыть чашки под часовые голосовые того же Николая про его поездку.