С Днём рождения, Ангел

Со сладким вздохом утреннего ветра на окнах с пыльными разводами колышутся бледно-жёлтые ситцевые занавески, а на белых скомканных простынях сопит испещренное легкими царапинками юношеское тело с плечами, проглядывающими сквозь бархат молочных спутанных волос. В лице его спящем отражается смирение, в прикрытых веками глазах, днём радостно искрящихся, запрятана глубокая печаль, в губах, чуть приоткрытых и, точно по негласному закону, уголками направленными вверх, коралловых, по-женски мягких, есть что-то, что заставляет высокого и нездорово бледного Господина с месяцами бессонных ночей под с трудом смотрящими глазам, сгорбившегося над чистым, словно светом обмытым телом, завороженно, в неизвестном ожидании смотреть и всматриваться в незаметные бормотания уст, в беспорочные, лёгкие, будто бы детские черты лица. И глаза, изредка жмурящиеся от теплых лучей, с ровной, точно специально оставленной линией шрама. Сколько же эти глаза повидали адских пыток, людских мучений и смертей. И уши. Истошных криков, визгов, срывающихся на мольбу и просьбы остановиться, отчаявшихся и предгибельных вопросов. Как жаль Господину Николая, маленького и непонятого никем, кроме него самого, ребёнка, готового любить весь мир, но в страхе отшатнувшегося от всех мерзостей и гадостей людских, от слепцов, живущих во лжи, и бесчестных подлецов. Сражающийся против Бога и в утрату себя, совершающий то, за что прежних Николай сию минуту стал бы на коленях каяться, а затем полез бы в петлю. Сейчас именно петля, после, конечно, убийства единственного и лучшего друга, и окажется тем, что станет для Гоголя последней нитью, отделяющей его от истинной свободы. Эта мысль заставляет бескровные, истерзанные зубами губи дрогнуть в ненавязчивой и болезненной улыбке, а глаза грустно сощуриться. Фёдор будет рад, узнав, что Коля добился желанной свободы, но ему скорбно осознавать, что Николай её, по правде, никогда не добьется, что сейчас он живёт в обмане и слепо в него верит, называя слепыми других. Но это стремление, даже не сколько стремление, сколько сам Гоголь вызывает искреннее восхищение. Он словно ангел, свалившийся с небес, и теперь вынужденный пачкаться, терпеть. Особенно сейчас сложно сомневаться в его немирской сущности, в блеске солнца и в волнах струящихся ясных волос. До чего он сейчас уязвим. Этот ангельский образ обладает по-настоящему божественной силой, безоговорочно диктующей Посланнику Божьему остаться здесь ещё хотя бы на минуту, чему Достоевский беспрекословно следует, бесшумно опускаясь на матрац, безмолвно прогибающийся под весом второго, но намного более легкого, но намного более отягощенного тёмными мыслями тела. Всё-таки, наверное, Фёдор — это единственный человек, который может соприкоснуться с Николаем. По-настоящему соприкоснуться, что для них обоих равнозначно чему-то возвышенному и чистому. Их встреча не была случайной, но осталась роковой, напрочь что-то изменившей в Николае и внесшей что-то в Достоевского. Пусть Гоголь и не гений, подобный Дазаю, но он намного ближе сердцу Достоевского, нежели шатен из Детективного Агенства. Как жаль, что Достоевский не может сказать всего, что думает и чувствует к Николаю, признаться в том, что, будь его воля без примеси разума, Фёдор сам бы убил Гоголя. Но Коля должен сам. Это будет доказательством его своеволия. Потому Достоевский ни в коем случае не станет посягать на оное. Но Фёдор совершил ошибку, допустив подобную мысль, поэтому в какой-то мере он чувствует некоторую вину и жалость к Гоголю, которую Достоевский старается развеять, ибо Николай достоен и равен брюнету, жалость кажется чем-то принижающим. И Фёдору в некотором смысле противно от самого себя: сложно смотреть на бескрылого ангела и понимать, что ты являешь второй причиной отсутствия крыльев. Ещё омерзительнее осознавать, что крылья будут вылеплены из честного обмана. Нет, скорее, большого заблуждения, ставшего истиной в глазах самого Ангела. Сидящий вздыхает. Верно, Коля не будет очень рад, когда, проснувшись от слепящих лучей, застанет на паркете грязные следы от сапог. Будет не рад не только грязи, но и отсутствию под боком гостя, зашедшего во время сна и натоптавшего грязи. Однако, как бы Фёдор не желал остаться, ему нужно идти. На секунду, перед тем как положить белую коробочку, обернутую голубой лентой, на прикроватную тумбу, Достоевский задумывается о том, не ждал ли Николая его ранее. Окно распахнуто, а дверь не заперта. На столе, заваленном исписанной макулатурой, величаво стоит неоткрытая бутылка вина, а подле два бокала. Ждал, значит. Интересно, в какой момент терпению, хотя, скорее надежде на встречу пришёл конец. От таких мыслей саднит на душе. Время не ждёт, а Фёдор дорожит каждой секундой. По-особенному ласково прикасаясь к подарку, он ставит его на самый край тумбы, а рядом пристраивает небольшую прозрачную коробочку с кексом и свечой, который Достоевский сам собственноручно постарался состряпать. Наверное, Коля и сам поймет, что кекс не из магазина, когда попробует. Но, как бы то ни было, Фёдор уверен, что Гоголь будет рад. От этой мысли становится на чуточку лучше. Коля чудесный, но больше подходит слово чудной. Достоевский решает не скупиться и на третий подарок, о котором Гоголь наверняка не узнает. Федя, слегка сгорбившись, потянулся к блаженному лицу, утопающему в солнечных лучах, и, тихим порывом коснулся обветренными губами его теплого лба, на долю секунды приковывая к нему уста. — С Днём рождения, Ангел. В следующие несколько секунд в память о Фёдоре остаются лишь грязные следы на полу, два небольших подарка и плавно притворяющаяся дверь.