Солнце

Дилюк помнил его грустным. Сколько бы времени не прошло — Кайя всегда был таким. В детстве он был грустным сам по себе, невыразимо печально светилось что-то в радужке его глаз, его голос был похож на тихий шёпот плачущих людей, его ресницы всегда так трогательно дрожали, что казалось, что сейчас, вот-вот, ещё немного, и по его лицу потекут слёзы, но этого никогда не случалось; и даже вещи, которые он говорил, были грустными. Он не особенно набрасывался на еду — по крайней мере, Дилюк не помнил, — никогда не был в целом жадным до неё, всегда первым делился ею, хотя нужды в этом не было, и даже так Кайя был… Ну, несложно было понять, что ему приходилось голодать раньше. Он часто спрашивал у Аделинды, что такое пряники или мёд, когда она баловала их сладостями после ужина, он спрашивал, что такое морс и компот, когда она варила их, и однажды он спросил её, что такое «за-пе-кан-ка» — Дилюк помнил, как Кайя с задумчивым видом, неуверенно проговорил это по слогам, и как Аделинда издала какой-то задушенный звук, почему-то сразу обняв его. Дилюк тогда не понял, чего она так расчувствовалась, и Кайя, казалось, тоже, но он тогда молча обнял её в ответ и извинился, сам не сознавая, за что, наверное. И Аделинда тогда жарко заверила его, что это она виновата, (тоже не было понятно, в чём) и что ничего страшного в том, что он спросил её, нет. Позже они все вместе лакомились лучшей запеканкой на свете — ведь её готовила Аделинда. Дилюк всегда помнил его таким. С того самого момента, как этот нежный, чувственный ребёнок спрятался в чулане в первый день, как оправился после той бури, которую он пережил, и сидел там, и дрожал от неясных Дилюку чувств, и столько раз, столько раз — бесконечно — извинялся за то, что он здесь, что отнимает внимание Крепуса у него; он говорил, что не хотел этого, что не думал, что он останется жив. Дилюк помнил, как Кайя впервые улыбнулся, и это тоже было так невозможно грустно, так же, как и нежно и любовно. В нём было столько благоговения и ласки, сколько было в нём и какой-то необъяснимой тоски в тот момент, когда его губы вытянулись в тонкую ниточку, как-то неправильно, неестественно, будто он никогда не улыбался до этого, и как он сказал Дилюку: «Ты так похож на солнышко». И Дилюк посмеялся тогда. А сейчас ему тоже было грустно. От воспоминаний. И, возможно, Дилюк не понимал всю суть его комплимента в тот момент, потому что Дилюк был слишком мал, слишком нетронут жизнью, чтобы понять тогда, какое на самом деле значение имело солнце для Кайи, какое на самом деле значение он придал этому высказыванию, говоря это ему, Дилюку. Как на самом деле возвысил он для него признание в любви, этот взлелеянный им мальчик. Дилюк был первым, кому Кайя смог довериться, кому он отдал своё сердце одной этой фразой. И Дилюк этого не понял. Кайя трепетал, когда смотрел на звёзды, боялся снега, пугаясь, что это пепел падает с неба и вокруг всё в огне, и невозможно обожал солнце. «Там, где я родился, всегда ночь. Только у нас не было даже звёзд». Дилюк тогда недоумевал, потому что — как это так? Совсем? Как можно жить там, где никогда не наступает утро? И где не светят звёзды? Как вообще такое может быть? «Это так странно! — удивлялся Дилюк. — Я тебе не верю!» Он, конечно, восклицал в сердцах, но Кайя, кажется, по сей день воспринимал это слишком серьёзно, и, если он не лгал до этого о том, как всё было в его жизни раньше, то теперь… он просто делал это. Он лгал и — в отличие от того трепещущего пред звёздами мальчика — не переставал при этом улыбаться. Тот Кайя, маленький Кайя, которого знал Дилюк, закусывал губы и за что-то извинялся, сразу отворачиваясь. Он так расстраивался, и Дилюк не знал, почему, или как его утешить. И только эти воспоминания позволяли Дилюку в полной мере понять, чего он был лишён за незнанием, что именно он упустил в своё время, недопонял, возможно, недосказал. Только это позволило Дилюку хотя бы теперь, спустя так невозможно много времени осознать, как много себя пожертвовал ему Кайя. Как много значило для него простое солнце. Сейчас его не было видно. Окно его кабинета (кабинета его отца, если быть точнее) было плотно зашторено, но Дилюк знал, что снаружи идёт дождь.