Нетронутая пачка сигарет

На город опускались сумерки, и всё вокруг, казалось, впадало в сладкую полудрёму, которой было невозможно сопротивляться. Даррен только возвращался домой и, несмотря на то, что для него едва начался вечер, тоже предпочитал не нарушать тишину. Ни соседские дети — на удивление — ни их же неугомонный лабрадор сейчас не играли в саду. Машина соседки из дома напротив тоже молчала, не издавая ни малейшего звука, как бывало, когда её владелица только-только припаркует её и скроется за порогом двухэтажного дома. Кажется, её муж что-то говорил про барахление мотора и необходимость техосмотра. Даррен почти не помнит, ему было как-то всё равно, просто невежливо было отказывать в непринуждённой беседе, которую с ним почему-то попытались завязать. Он всё также беззвучно вошёл в дом, тихо прикрывая дверь почти без щелчка, разулся, осторожно поставил туфли в предназначенный для этого угол к стоявшим там же кроссовкам и прислушался ещё раз — тишина. Убедившись в своей догадке, он прошёл в ванную, решив не щёлкать выключателем, и открыл кран не в полную силу, чтобы напор воды не был уж слишком шумным, и сполоснул руки. Рушить возникшее умиротворение совершенно не хотелось. Света из окна в гостиной полностью хватало, чтобы через незакрытую дверь ванной увидеть всё необходимое. Глядя в то самое окно, Даррен заметил, как ветер за стеклом волнует кроны деревьев, но так ласково, что, казалось, даже он сегодня решил не рушить покой и не прерывать воцарившейся тишины. Лишь приятная свежесть, доносящаяся с недавно омытой майским дождём улицы, напоминала о его существовании лёгкими дуновениями и всё же заставляла зябко поёживаться. Даррен вышел из средних размеров ванной, предварительно обтерев руки белым махровым полотенцем, обвёл взглядом пустынную гостиную. Белые ящики сверху и снизу вполне неплохо гармонировали со стоящим рядом широким столом. В центре него стояла ваза с фруктами, смысла которой он, честно говоря, почти не понимал. Она всегда несла там чисто символический характер. Будто та шла в комплекте со всей заказанной когда-то кухней, намертво вмонтированная в стеклянную поверхность простиравшегося по середине комнаты стола. Тем не менее, фрукты туда почему-то покупались каждую неделю. Даррен не помнит, чтобы действительно видел, как они съедаются. Впрочем, как и не помнит, например, чтобы оставлял на краю столешницы жестяную баночку с колой. Она была тут совершенно не к месту, но Даррен отчего-то улыбнулся. Он окончательно почувствовал себя дома. Для полного ощущения комфорта оставалось только стянуть уже, наконец, с себя офисный костюм, галстук-удавку, и расслабиться окончательно, надев что-то домашнее. В гардеробной он свет тоже не включает, что не доставляет никаких неудобств: освещения из гостиного окна по-прежнему хватает, да и в собственной квартире он бы уверенно нашёл любую вещь, даже если бы внезапно ослеп. С другой стороны, может, и глупо, конечно, ведь из этой части квартиры свет никак не мог бы дойти до спальни, где было кого им потревожить, но собственным глазам, привыкшим к темноте — вернее, сумраку — тоже было так легче. Да и опять же, шум. После суматошного, душного офиса с его не замолкающими ни на секунду сотрудниками, клиентами, кофе-машиной и беспрерывно распечатывающими что-то принтерами даже простой щелчок выключателя заставлял глаз нервно дёргаться, а барабанные перепонки — будто саднить. Даррен, не медля, переоделся и, наконец, вошёл в спальню, минуя кухню, гостиную и ванную, а также закрытую гостевую спальню, которая, вопреки всем предположениям так и не была использована ни разу. И, честно говоря, Даррен сомневался в том, что будет ещё когда-либо использована вообще. Это его радовало. Они так и не отдалились и не успели друг другу надоесть за всё то время, что жили вместе, хотя оба честно признались друг другу, что верят в высокую вероятность этого. Ни один из их полутайных страхов так и не стал реальностью, они засыпали и просыпались вместе каждое утро, с трудом расплетая тела и заставляя себя пойти на работу или учёбу, ради того, чтобы вечером опять встретиться вновь и не выпускать друг друга из объятий. Бытовых притирок между ними не было. Каждый из них ждал: «Когда же, когда же появится всё то, чем пугают бывалые, давно съехавшиеся и с трудом привыкшие друг к другу парочки?». Но ничего не происходило. И они — по крайней мере Даррен — позволили себе вздохнуть с облечением, поверив в то, что между ними случился тот самый заветный, один на миллион, мэтч, когда партнёр просто идеально тебе подходит. Замерев в дверном проёме, Даррен убеждался в этом который раз — вид спящего, свернувшегося на краю кровати парня всё также его умилял, сколько бы времени ни прошло. Усталая, но искренняя улыбка украсила лицо с успевшей появиться всего за сутки щетиной, и мужчина облизнул губы, внезапно почему-то пересохшие. Рука сама тянулась, чтобы отвести волосы от лица спящего юноши, погладить того по щеке, обласкать взглядом каждый миллиметр бледной кожи вблизи, а затем сделать то же самое губами, едва касаясь. Он стоял всего в нескольких метрах от него, не решаясь подойти, но так живо ощущая всё, что представлял в своей голове, что ладонь уже начинало покалывать. Смысла изводить себя не было, и Даррен сделал несколько шагов к кровати, присаживаясь на край постели. Майки не шелохнулся и, кажется, даже не почувствовал чужого присутствия во сне. Даррен улыбнулся ещё раз, всё же немного грустно, отмечая, насколько же его Майки устал за прошедшую неделю, раз не реагирует ни на что. Он очень чутко спал и в обычные дни просыпался от малейшего шороха. Гораздо сложнее всегда было уснуть. Требовалось намеренно следить за дыханием, стараясь сделать его спокойным, думать о чём-то определённом, что Майки давалось достаточно сложно. К тому же, первые полгода его мучали кошмары, после которых он зачастую проводил остаток ночи без сна вместе с Дарреном, хотя и уговаривал его не беспокоиться и не обращать внимания. Но Даррен не мог спокойно спать, даже если самому утром нужно было вставать на работу. Не мог оставить Майки одного, зная, насколько ему важно чьё-то присутствие в такие моменты, как бы он ни отнекивался. Даррен с трудом заставил того посетить психотерапевта, который прозрачно намекнул на тревожное расстройство, лечить которое медикаментозно было совсем необязательно, но наблюдать за которым всё же стоило. Даррен не удивился и нисколько этого не испугался. Он знал, что у его любимого мальчика могут быть проблемы. Их не могло не быть с таким прошлым. Поэтому он и полуночничал вместе с ним, разговаривал, согревал в те бессонные ночи, пока в их общей спальне горел один-единственный ночник, а Майки дрожал — врал, что от холода — от нервного напряжения, ткнувшись Даррену в грудь. Только несколько месяцев назад это всё постепенно сошло на «нет». Кошмары посещали мальчишку всё реже, и всё чаще ему удавалось проспать до утра, ничем не потревоженным. Даррен был рад этому как никогда. Его самому любимому на свете человеку постепенно становится лучше. Но это не отменяло того, что последнюю неделю Майки провёл в недосыпе. В школе наступила пора экзаменов, и он изо всех сил старался получить в этот раз наилучшие оценки. Честно говоря, Даррен был удивлён, столкнувшись с тем, насколько кропотливым в плане учёбы и трудолюбивым был Майки. Внешность обманчива, особенно, если говорить о подростках. Любовь к чёрному и безразмерным футболкам, проколы на лице и использование косметики не мешали ему быть одним из лучших среди сверстников и даже получать уважение от нескольких, не ограниченных рамками консервативности, учителей. Даррен с радостью слушал о его успехах, даже, наверное, немного гордился. В последнее время Майки трудился над каким-то проектом по физике, и это забрало у него все силы. Он мог строчить текст исследовательской работы за своим ноутбуком часами, забывая о еде — если бы не Даррен — и сне. С последним Даррен поделать ничего не мог, Майки удалось его убедить, что это временная жертва, и после сдачи проекта он восстановит режим и перестанет так сильно волновать этим Даррена. Как раз сегодня он успешно зачитал тот самый проект, о чём Даррен узнал почти сразу по смске, а затем из последовавшего тут же звонка — с разрешения Даррена, Майки всегда волновался, что отвлекает его от работы глупостями. Чуть громче обычного, безумно счастливый голос говорило том, что он получил высший балл. Куратор был доволен, Майки — и того больше, он просто летал от восторга. Все его старания были вознаграждены, и Даррен обещал, что ещё поздравит его с этим дома, когда вернётся домой. Но Майки, замученного постоянной умственной нагрузкой, горящими сроками сдачи, стрессом и хроническим недосыпом, сморило раньше его прихода. Даррен понял это, как только открыл дверь в их квартиру и столкнулся со встретившей его тишиной, а не Майки, повиснувшим у него на шее. Поэтому Даррен и старался не издать ни единого лишнего звука — спокойствие Майки было для него сокровищем, которое он оберегал всеми возможными способами. Похлеще, чем, наверное, оберегал самого себя. В конце концов, Майки был самым ценным нечтом в его жизни. Ничто не могло быть важнее. Наверное, поэтому сейчас, когда тот лежал в уличной одежде поверх одеяла, закутанный в свою толстовку с даже не стянутым с головы капюшоном и джинсах — не дранных на коленях только по случаю экзамена — он вызывал в нём такой необъяснимый прилив нежности. Хотелось взять на руки, усадить к себе на колени, погладив по волосам и зацеловав, но в то же время не хотелось будить, и Даррен всё ещё балансировал между двумя этими желаниями. В конце концов, он всё же позволил себе коснуться рукой щеки, аккуратнейшим образом стянуть капюшон и зарыться рукой в мягкие, светлые волосы. С тех пор, как Майки стал жить вместе с ним, он больше не красил их в чёрный, и теперь, когда собственные, цвета спелой пшеницы пряди отросли, он, голубоглазый и светловолосый, ещё больше стал для Даррена похожим на ангела. Бывало, что он так его и называл, ещё не открыв глаза, в утреннем полусне, пока они оба ворочались, и слышал в ответ на это умилительное пофыркивание, мол, ну, хватит так преувеличивать. Даррен это преувеличением не считал. Видя, что Майки почти не отреагировал и на это, Даррен осмелел и провёл подушечкой большого пальца по крохотной выемке за ухом. Кожа там была особенно нежной, тонкой и тёплой. Он погладил почти невесомо там, зацепил прохладный металл одного из колечек, пронизывающих ушную раковину и в этот раз получил слабый отклик. Майки чуть шевельнулся и даже во сне умудрился извернуться так, чтобы рука Даррена вновь сместилась чуть выше и как бы по инерции погладила вновь. Мужчина усмехнулся. Поймав то странное игривое настроение, он склонился над Майки и осторожно подул тому на кончик носа, а затем поцеловал туда же. В этот раз он заворочался активнее и Даррен понял, что на этот раз всё же его разбудил. — Даррен? — позвал тихий спросонья голос. Вопрос звучал неуверенно, словно это действительно мог быть кто-то ещё. Майки, всё ещё находясь во сне и ощущая особую слабость в теле, приподнялся на локте, едва продирая глаза. Даже в полумраке комнаты, где окно закрывали полупрозрачные шторы, не нужно было прикладывать усилий, чтобы разглядеть его тёмные круги под глазами. На бледной от природы коже они выделялись особенно ярко. Льдисто-голубые глаза чуть слезились, но он упрямо старался их открыть, а телу — придать сидячее положение. Будто он спешил куда-то встать. Даррен отстранился, давая ему такую возможность, но не вполне понимая, куда же Майки собрался. — Черт, Даррен, прости, я случайно уснул. Там посуда осталась… я сейчас встану, помою… О боже. Именно это прозвучало в мыслях Даррена, когда он услышал слова Майки. У них действительно ни разу не возникло бытовых проблем за полгода сожительства. Если не называть проблемой то, что Майки упорно считал себя обязанным поддерживать чистоту в доме. У него было много странных привычек, к числу которых можно было причислить и эту — всегда убирать за собой. Когда же он не успевал этого сделать или забывался, он жутко волновался, начинал извиняться и старался как можно быстрее это исправить. Вероятно, его родители просто строго относились к порядку в доме. Но здесь, в доме у Даррена не было родителей, которые ругали бы за что бы то ни было. И он совсем не хотел, чтобы Майки носился с этим как ужаленный, испытывал непонятное чувство вины за то, что не сделал что-то, чего делать был и вовсе не обязан. Говоря честно, Даррен не помнил, когда у него было так чисто, как с момента появления Майки в доме. Он и тут ошибся, думая, что, как и полагается подросткам, Майки будет трудно соблюдать чистоту. Однако, за разбросанными по полу носками и незакрученным тюбиком зубной пасты нужно было следить исключительно ему самому, потому что Майки таким и в помине не страдал. Что не мешало ему уже который месяц думать, что «ужасный беспорядок», который он наводит, невероятно стесняет Даррена. Даррена, который даже не заметил стоящей в раковине посуды. «Ну, какая посуда, глупыш?» — молча подумал он, приобнимая уже собирающегося сползти с кровати парня и прижимая к себе. Тот невольно замер. Слишком комфортным было такое положение — в тёплых объятиях бесконечно заботливых рук — особенно сразу после пробуждения, когда голова кружится от одной мысли, что сейчас нужно будет встать и, превознемогая тяжесть в конечностях, куда-то идти. — Даже не думай, — ответил ему вслух, слыша невнятное несогласное мычание в шею. Не-а, никуда он его не отпустит из кровати. Только здоровый сон, тепло и никакой посуды. И никак иначе. Будто почувствовав это, Майки сам заторможенно, но уже так привычно оплёл шею Даррена руками, ткнувшись в неё носом и тут же повиснув безвольной куклой. — Всё потом, малыш, это неважно, — усталость Майки играла ему на руку, ведь тот не стал спорить и в этот раз промычал что-то похожее на согласие, только уже куда тише. Даррен поцеловал его в висок и одновременно погладил по голове, успокаивая. — Так соскучился по тебе, — в полусне шептал Майки, заставляя мурашки бежать по коже Даррена. Тот быстро, но без суеты отвёл край одеяла, чтобы потом, в охапку с Майком, улечься уже под него и проспать до утра. Чтобы встревоженный, похожий сейчас на растрёпанного птенца, едва не выпавшего из гнезда, Майки смог нормально отдохнуть. Так, как он этого заслуживает. И, если уж он сам не умеет заботиться о себе, Даррен не без удовольствия сделает это за него. С затаённой надеждой, конечно, что когда-нибудь его мальчик научится заботиться о себе сам тоже. — И я по тебе, мой хороший, — в тон ему прошептал Даррен на ухо, ложась на кровать и укладывая мягкого и податливого Майки рядом с собой. Он тут же закинул ногу ему на бедро и устроился головой у него на плече, словно обтекая его везде и сразу, вплавляясь в Даррена, как жидкое стекло и оставаясь в нём, спустя несколько минут, как удобно устроился. Идиллия. Даррен лежит, не переставая рукой гладить парня по волосам, и не может перестать улыбаться. Его и переполняет энергия, и вместе с тем хочется поскорее присоединиться к возлюбленному, утекая в ленивый сон на грани реальности. — Ты совсем умаялся, — замечает он, не требуя ответа на это высказывание, и прижимается к тёплому лбу губами в незамысловатой ласке — Столько недосыпал в последнее время. — Эта неделя была последней, — сообщает ему Майки, довольный прикосновением и плавящийся от нежности, целует Даррена куда-то под челюстью, не размыкая век — Дальше и вовсе каникулы. Успею отдохнуть, — заверяет он, а Даррен чувствует, вот просто кожей чувствует, как тот улыбается. И от этого на душе спокойнее. И нет, наверное, ничего ценнее этого момента, пока в полумраке спальни они лежат под одеялом майским вечером, обнявшись. Когда один дарит безграничную заботу и покой, а другой — столь же не знающее границ доверие, помогающее чувствовать себя, наконец, исцелённым, спокойным. На подоконнике неподалёку лежит пачка сигарет, купленная когда-то давно Майки. Она полупустая, но, кажется, Майки давно к ней уже не прикасался. И Даррену почему-то хочется думать, что это маленький намёк на то, что Майки учиться жить, не причиняя себе вред. Не отравляя свою жизнь никотином и плохими мыслями, ночными кошмарами и ужасными людьми из прошлого. Ему даже кажется, что когда-то Майки научится жить без тревоги и перестанет думать, будто Даррену важна вымытая посуда, когда его мальчик так смертельно устал. Но даже если на это понадобится целая вечность, Даррен готов провести её всю с Майки, всё также обнимая его и с затаённой радостью осознавая тот факт, что однажды не подозревающий того о себе ангел действительно посетил его жилище и остался в нём с ним навсегда.