Напрасно

Как все началось? Да очень обычно. Их вместе отправили на одно задание. Важное, как и всегда, независимо от сложности. Он знал, в какую группу его направляют, вернее, с какой. Всем было известно, что это подразделение — одно из лучших, хотя было предостаточно и других достойных. Однако факт оставался фактом. И почему-то мандраж был не от осознания того, что операция предстояла в общем-то сложная, а от ожидания встречи с тем самым бойцом, которого видел только на общих сборах и перекинулся парой фраз на нормативах. Впечатлял его этот немногословный и спокойный человек, от которого на милю вокруг распространялось ощущение внушительной силы. Рядом с ним сам становился сдержанным и невозмутимым. Неосознанно. Нет, в их группу проситься было бесполезно - эту "честь" надо заслужить. Их капитан был строг в отборе новичков. Да и делал это очень редко, только в крайних случаях, когда его бойцы по какой-то из уважительных причин не могли участвовать в очередной миссии. Так и случилось в этот раз. Для их лучшего снайпера не было напарника в срочном и сложном задании. И выбор пал именно на него - Джона Мактавиша. Он выслушал приказ от своего командира с каменным лицом. Получив приказ, отправился на сборы. Пока получал необходимое и собирался, пока бежал с остальными в грузовик, который должен был доставить их в аэропорт, где ждал транспортник, был спокоен. Но, когда спрыгнул из кузова трака у трапа самолёта и увидел приближающуюся к нему высокую фигуру того самого бойца, вдруг ощутил холодящее нутро волнение. И, как обычно бывало, в нём проснулось нелепое веселье. Он ни с того ни с сего подошел к солдату, стукнул его кулаком по плечу, пообещал место пригреть на борту и побежал вместе с остальными в нутро их летной машины. По пути проклиная себя всеми матами, какие знал. В памяти надолго останется взгляд его нового напарника - отчужденно холодный, со слабым снисходительным интересом. Карие глаза глядели на него сквозь прорези тактической маски, как на собаку, что грязными лапами запачкала хозяйские светлые брюки. Неприятное начало. Было такое в характере Джона: любил он лезть, переть напролом. Знал, что стоило бы остановиться, но продолжал создавать себе проблемы. Напарник оказался очень терпеливым и терпимым. Взгляд его больше не сквозил брезгливым безразличием, теперь он был просто отстранён. В тандеме они сработались неплохо, хотя пару раз Гоуст - позывной отлично подходил ему и не только из-за маски - одергивал его почти что зло. Но эта злость испарялась тут же, будто этот человек не смел тратить свою энергию на пустяковые и напрасные эмоции. Его самоконтроль вызывал уважение. Стоило бы этому поучиться, думал Соуп. А ещё думал, что его позывной ужасно глупо звучит. Но он сам его выбрал, да и оказия тогда сама его подсказала. Джон понимал, что симпатия его превращается во что-то иное, когда во время их операции и всех ее этапов, Гоуст начал доверять ему, ненавязчиво все же опекая. Он подсказывал, прикрывал и направлял. Когда их предали союзники и Джона подстрелили, только его громкий окрик поднял с земли. Он тогда оттолкнул с себя тело, убитого своими же солдата, и, перевалившись через ограждение дороги, скатился в глубокий, поросший влажной, скользкой травой, кювет. Спасся практически из-под пуль. Городишко, в котором он оказался после своего отступления, навевал тоску и безнадёгу своими пустынными и узкими, ведущими в тупик, улочками. Простреленное плечо ныло, как черт знает что, а напарник не отвечал на вызов по рации. Джон привалился к стене низенького дома, запрокинул голову и подставил лицо дождевым каплям. Миссия провалилась в тартарары. Когда спустя время, после того, как он решил пробираться через поселение и свалился в лужу крови убитого местного жителя, Гоуст, наконец, вышел на связь, Соуп испытал такое облегчение, как никогда до этого. Его ровный и негромкий голос будто влил в вены дозу адреналина. Напарник вел его по связи к своему убежищу, и Джон шел. Как мореход на пение сирены. Они выбрались тогда. Во время их объединения в салоне случайной машины Соуп не смог сдержать своего ликования. Он лыбился, как дуралей, и не мог ничего с собой поделать: рад был, что живы оба, и встрече рад был тоже. Но Гоуст, казалось, тоже был доволен видеть своего относительно невредимого партнёра по заданию. В хрупкие и как бы нереальные моменты затишья между бросками и боями Джон пытался анализировать свои чувства и поведение напарника. То, что он прирастает душой к своему суровому, но лояльному другу, он осознал и принял. Чего он не мог понять, так это поведения и реакции Саймона. Черт, даже имя у него и то звучное, подходящее. Вздумай Гоуст поиграть с ним в игру "Саймон говорит", Мактавиш все исполнял бы беспрекословно. Так вот. Отвечал Райли на все шутеечки, даже провокационные. Терпеливо, как-то по-отечески, что ли. Соуп пару раз сам себя одергивал, когда его слова совсем уж фривольно начинали звучать. Но Гоуст реагировал спокойно. Он просто заливал все вокруг своим непоколебимым равновесием. Казалось, ничего его вывести из себя не может. А ещё маска. Эта долбанная маска. Из-за которой Джон начал чувствовать нелепое раздражение. Он не мог видеть лица своего напарника, довольствовался только его глазами. Поймал себя на том, что начал изучать его взгляды, расшифровывать их для себя. Периферией сознания решил прекратить, но не сделал этого, конечно же. Ещё одним не самым приятным открытием было то, что Гоуст избегает физического контакта. Он ни разу не притронулся к напарнику, даже в транспорте всегда садился так, чтобы быть далеко. С чем это связать, Соуп не знал. Сам-то он постоянно лез то по плечу похлопать, то задеть, проходя мимо. В общем, когда Гоуст спас его тушку от падения с высоты в сорок этажей, пробив противнику башку точным выстрелом, Соуп понял, покорно смирившись, что влюбился. Да, вот так. Никак иначе. Дороги назад нет, как и нет названия тому, что он чувствовал. И теперь ему с этим жить. И справляться в одиночку, похоже. Потому что его рослый напарник не отвечал ему взаимностью никак. Последний раз Джон чувствовал влюбленность лет пять назад, и то была красивая пышнотелая медсестра с его первой базы. Она была добра и ласкова. Абсолютная противоположность жёсткому в своем профессионализме Гоусту. Вот как так? После удачно и сложно завершенной операции и встречи с куратором в чикагском баре, вся группа пыталась расслабиться. Сложновато в свете образовавшейся проблемы в лице новой цели и задания. Парни мало пили и говорили в основном о том, что узнали от Хранителя. Капитан предполагал возможные варианты развития событий. А Джон... Он просто не знал, куда деть глаза. Взгляд, как намагниченный, тянулся к лицу и карим глазам соседа по стойке. Тактическую маску напарник сменил на обычную балаклаву. Мактавиш хранил в памяти тот мимолётный, но драгоценный момент, когда он увидел Саймона без маски. Красивое лицо с четкими линиями, прямой нос, пухловатые губы, высокие скулы и бледные шрамы. Как негатив все это отпечаталось в памяти Джона. И даже темная маскировка вокруг глаз не смотрелась забавно или нелепо. Все в этом человеке было к месту, как надо, так, будто иначе быть и не должно. Взглянув вновь, в сотый или миллионный раз на Гоуста, Соуп наткнулся на прямой и спокойный взгляд. Поднял брови, типа, что? — Пойдем перекурим, — Саймон не спрашивал и не предлагал - он приказал. Встал и направился к выходу в задней части бара, где и находилась курилка. Соуп послушно поднялся и последовал за ним, нащупывая в кармане куртки свою пачку с раковыми палочками. Выйдя, Саймон сразу прикурил свою сигарету, затянулся, выдержал время и длинно выдохнул. Прикуривая свою, Джон старался не пялиться на оголенный подбородок и губы напарника, которые мягко обхватили фильтр трубочки с табаком. Райли вновь посмотрел на Соупа, долго, изучающе, будто раздумывая над чем-то. Он смотрел в ответ, глядя искренне и вежливо выжидающе. — Джонни, — начал, наконец, Райли. — Я с таким уже сталкивался. Потому с напарниками не очень люблю работать. Ты отличный боец, этого у тебя не отнять. Но то, чего ты начал хотеть в процессе нашего сотрудничества, не будет никогда. Джон, чуя, что его уши начинают пылать, а сигаретный дым резать горло, постарался спокойно ответить. — Не понимаю, о чем ты. — Понимаешь, — твёрдо сказал Гоуст, затянулся и выпустил дым сквозь зубы. — Я все вижу. Не пытайся отрицать или спорить со мной. Не стоит. Я лишь хочу тебе сказать, что не будет между нами ничего. Не потому, что с тобой что-то не так, а потому, что со мной все не то. Объяснять тебе я ничего не стану. Отступи и прекрати. Все это. — А я ничего и не начинал, — Соуп сам поразился тому, как глухо и безжизненно прозвучал его голос. — Чтобы прекращать. — Хочешь работать со мной в паре - прекрати ластиться ко мне, как пёс, и пожирать глазами, — Саймон смотрел прямо в его глаза, прямо в застывшую в шоке душу. — Херня в твоей башке из-за гормонов может навредить нам обоим. Если такое произойдет - пущу в расход, не раздумывая. Понял меня? Звенящая пустота в голове Джона окрашивалась в алые оттенки стыда и злости. Он смотрел в безразличные глаза напарника и чувствовал падение. Будто его все же скинули с той высотки. Сигарета тлела меж пальцев. Нет. Нет. Нет. — Конечно, — он все же поднес трубочку к губам, затянулся: невыносимая горечь ожгла небо и горло, будто кислоты хапнул. Но выдержал и постарался, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице. — Что-нибудь ещё? Гоуст усмехнулся, отвёл взгляд, затушил окурок о подошву ботинка, щелчком отправил в урну. — Это все, сержант, — он последний раз окинул Мактавиша взглядом и открыл дверь в задней части бара, чтобы вернуться к парням и капитану. — Это задание неплохо отработали. Посмотрим, что будет дальше. Когда дверь за ним закрылась, Соуп отбросил свой окурок и согнулся, оперевшись о колени ладонями. — Твою мать. Твою мать. Твою мать... Через пару минут он тоже вернулся за стойку и сел на свое место. Остаток вечера прошел хорошо и спокойно. Душа рвалась на лоскуты, а сердце билось невпопад, но Джон сумел ни разу больше не взглянуть в сторону напарника, который вел себя как ни в чем нe бывало, даже шутил и смеялся. Все было. В. Абсолютном. Порядке. Прайс подписал прошение о переводе, и Соуп перешёл в группу Дельта. Спасательный круг, брошенный самому себе. Наспех склеенная, разбитая на осколки душа приходила в себя. Джон был солдатом и соплям не должен быть подвержен. Он знал, что выкарабкается. Знал, что переживет. Знал, что отпустит его. И постарался проигнорить стон души, когда много позже пересекся с бывшим напарником на общем сборе в Англии. Гоуст скользнул по нему взглядом и прошел мимо. Молча. Соуп сделал то же самое. В дневнике Мактавиша после была исписана целая страница. Но позже была вырвана и сожжена в пепельнице. Новое задание, новые сослуживцы. Новые мысли. А прошлое пусть зарастает новой шкурой, как рана от ножа. Не навязывайся. Не привязывайся.