Русские двести лет назад, или Очень старая история

Итак, кто ушел, тот ушел, а кто не смог или не захотел, те пошли под предводительством Кружевницы кланяться ближайшей соседке из оставшихся, госпоже Голубицыной. Последнее далось норовлёвским нелегко, потому что некстати вспомнились им тут все их прошлые насмешки над нищими соседями. Жили две эти деревеньки так, как обычно у нас и бывает: хаживали стенка на стенку почесать кулаки (Клинышек, правда, мало кого мог выставить, конечно), поколачивали самых борзых, да всё хорохорились друг перед другом, мерялись, кто лучше живет. В последнем вопросе, впрочем, выходило так на так, потому что причуды Норовлёва требовали немалых денег, кои тот выжимал из своих крепостных, кормивших, в итоге, не только барское семейство, но и не по доходам раздутую дворню, а Голубицыны, при всей их сирости, людей своих совсем уж поедом не ели, берегли и даже, можно сказать, холили в меру своих скудных средств и понимания, как холит мужик рабочую лошадь или единственную коровушку-кормилицу, а барщина в Клинышке была определена всего в невиданные-неслыханные три дня — не жизнь, а малина; в общем, хозяйство было бедным-беднешенько, но не дырявое, хоть и не держали там оранжерей и шампанских вин и барского блеска не было и в помине. Норовлёвские задирали носы перед голубицынскими, считая их хозяев христарадниками, те же в ответ дразнили их пустым брюхом и еще всяко разно. Но, как у нас это бывает, склоки и свары промежду двумя соседями водятся ровно до той поры, пока не появляется кто-либо третий. Свои собаки дерутся – чужая не приставай. Намнут так они чужаку бока, выпьют на радостях, да и ну опять за свои дрязги. То же, разумеется, касалось и нашествия антихристова воинства, ибо нет русского, достойного своего имени, который не встал бы плечом к плечу с другим русским супротив иноземной напасти, а как они после этого будут, скажем, делить вместе наследство или тягаться за какой-нибудь лоскут неудобья — то предмет для другого рассказа. Вот именно за то так любы нам те грозные лета — за то, что встал тогда против врага в едином порыве без рассуждения народ всякого чина и звания, не взирая на собственные раздоры и разногласия, за то, что с одною и той же жаркой молитвой ложились тогда в общую казну и стертый медный грош, и сияющий империал. Позлорадствовав самую, самую малость (и только про себя), госпожа Голубицына определила соседям две выморочных курных избенки, давно стоявшие в праздности (видывал Клинышек когда-то лучшие дни, повымерли людишки-то еще при старом барине); новые их жильцы с подъемом взялись за дело, тут подлатали, там подконопатили, выровняли всем миром покосившиеся венцы, набились в новое жилье — в тесноте, да не в обиде. А там уж и занялись все сообща осенними делами и на своих полях, которые еще не были вытоптаны да выжжены, и на соседских, пригляделись за работой друг к другу поближе, и через месячишко уже не различить было, где свои, а где пришлые. Вздохнула тогда Анна Гавриловна посвободнее, переложив на Кружевницу часть своих забот, а та и рада была, что не из одной милости принята. Так устроились мужики да бабы, а оставалось ведь в разоренной Норовлёвке еще одно лицо, которое мы до сих строк упоминали только мельком — младшая дочь Василья Павловича, Саша. Впрочем, и она там не осталась — исчезла, а как и почему, про то мы вам сейчас расскажем. Смерть отца перенесла Саша легче, чем можно было бы ожидать; ах, не баловал он свою младшенькую ни любовью, ни вниманием, ни даже своим присутствием, сказалась и его повторная женитьба. К тому же, Саша усмотрела в его смерти возмездие, посланное самим небом, и вот решила девица скрепя сердце отказаться от его имени, а вместе с именем и от барского обличья до поры до времени. Хозяйская дочь — особа приметная; как тут скроешься, однако? Помогло ей, кроме раздобытого ею в неразберихе простонародного платья, ее же несчастье: при великой норовлёвской битве дворне досталось больше всего, а немногие оставшиеся деревенские настолько были уверены, что девица ушла вместе с мачехой, что не признали бы ее теперь, столкнись они с ней в теперешнем ее виде даже нос к носу — всех ли соседей да пришлых из дальних и ближних краев погорельцев упомнишь? Тем более, что никогда Сашенька и не бывала особенно на виду; дичилась нескладная девочка с младых ногтей всех на свете, да и как было не дичиться, если даже горничные девушки нет-нет, да и бросали ей в сердцах: «Убивица!» Уморила матушку свою и ходит вон теперь, глазами высверкивает, да еще, поди, вырастет в ведьму хуже родительницы. Тут, пожалуй, дом мил не будет. Что же до соседей, то недалекие от истины представления Сашенькины сводились к тому, все в округе теперь презирают их, потому нечего и думать набиваться тем же Голубицыным в товарки (мужики-то люди подневольные, а семья барина — совсем другое дело). Итак, остатки дворни, к полевым работам непривычные, почти все подались в М—— да в Калугу, и некому было толком признать нашу душеньку, кроме разве что Кружевницы да Дёмина. Однако, скрыть свое имя и происхождение — полдела, еще и жить где-то было надо. Поскиталась девица по лесу, да и попросилась к норовлёвскому кузнецу с его бабой; ее пустили, много не съест, чай. Жил кузнец на особицу, был скрытен и о делах своих не трубил, и водворение у него Сашеньки осталось таким образом незамеченным. В хозяйстве толку от девицы не было, в кузнице и того меньше, и положение было у нее странное, а как выгнать? Барышня, все ж таки, и сиротка. Привычное, каждому понятное это дело для нашего брата в лихую годину — привечать сирот да прятать девиц; и девицу спрятали, и даже сама ее женская природа затаилась и перестала давать о себе знать, что, конечно, только облегчило ее тайную жизнь. Бурое сукно легло на плоскую грудь, вытертый войлок – на обкромсанные как попало темные кудри, и явился вместо барышни-дикарки худосочный деревенский паренек, которого выдавал разве что дерзкий взгляд да надменная складка губ, общая у всех Норовлёвых. Наряд завершали снятые с одного французского музыканта сапоги — не босой же барышне бегать; оборачивала она белы ноженьки тряпьем и выходило почти впору. Поискала было Кружевница Сашеньку по соседям вначале, поискала, да и вынуждена была сдаться, надеясь, что девица и впрямь подалась в Калугу. Чтобы не мозолить кузнецовой семье глаза, Саша часто уходила бродить по лесу. И вот посчастливилось ей в один день наткнуться на роскошный куст орешника. Нарвала она тогда полные карманы, потом устроилась на повалившемся стволе и, подумав о том, как хорошо, что ее не видит в таком разбойничьем обличье ни матушка, царствие ей небесное, ни мачеха, ни Кружевница, принялась щелкать молодые, еще зеленые орешки, и только собралась полакомиться, как вдруг прямо за спиной у нее раздалось грозное: — А ну! Саша обернулась. В нескольких шагах от нее стояла девица примерно сашиных лет, в господской одежде, с убранными в узел волосами, с платком на плечах, в руках — корзинка с земляникой. Это была, должно быть, Аглая, больше некому. Надувшись слегка, Сашенька собиралась было объявить, что это ее, норовлёвский, лес, стало быть, и орехи ее, да и земляника, если уж на то пошло, но вовремя прикусила язык. Прятаться так прятаться: — Война, барышня. Не прогневайтесь. Нешто вы для сироты орешков пожалеете? Тут Аглая попятилась немного, задрала нос и добавила нечто уже совершенно лишнее: — Что вылупился, разбойник? Я тебя не боюсь. Это было до того ново, что Сашенька чуть не задохнулась от благодарности. Сама того не ведая, Аглая Михайловна разутешила ее так, что в пору было прослезиться. Ах, вы и не поймете, до чего прекрасно долгие годы, с самого рождения, проживя несуразной, всюду лишней убивицей матушки своей родной, оказаться вдруг как в сказке добрым молодцем в глазах… да пусть даже и в глазах нищей соседки. Незаметно для себя Сашенька приосанилась и, как говорят на подмостках, вошла в роль. Стащила с головы шапку и поклонилась — с непривычки довольно дерзко. Глаза ее при этом от восторга и озорства пылали как угли, так, что Аглая Михайловна задрала нос еще выше и сделала еще шаг назад. — Чьих будешь-то? Поразмыслив, Саша назвала деревеньку подальше от Норовлёвки на запад: — Из Каменки мы. Звать Сашкой. Разговорились; держалась Аглая вначале с опаской, но потом оттаяла, потому что не чета был этот паренек привычным ей деревенским — и лицом почище, и речью поучтивее, и в обхождении будто бы поласковее. Как-то само собой вышло, что сговорились они встретиться еще, у этого самого поваленного ствола, а там и еще, и еще. Чтобы иметь предлог для встреч, стала Аглая от нечего делать учить своего разбойника грамоте; писали на принесенной ею крохотной грифельной доске, на бересте. Сметливый паренек попался, диво, да и только. Наставница нарадоваться не могла его живому уму и твердой руке, и даже подшучивала: — Ах, Саша, да ты как будто уже всему учен, просто позабыл. Ученик от таких похвал, зардевшись, прочищал горло и сплевывал с напускною важностию, говоря: — Благодарствуйте, барышня. Где уж мне, это все вы. Чудесно коротали они время. Кроме того, приходил ученик не с пустыми руками: то охапку хвороста притащит, то орехов, то грибов, то с дороги какую добычу — сломанный штык там или ремешок; норовлёвский кузнец объяснял Сашеньке как-то, что добрая сталь — штука полезная, всегда перековать можно, в хозяйстве пригодится. Аглая за то носила своему приятелю скромные гостинцы, хлеба краюшку, огурчик-другой, пряничек. Обе то и дело подумывали о надвигавшейся зиме, в особенности Аглая, поскольку Сашенька постеснялась ей признаться, где она живет — вдруг решит девица проведать кузнеца-то, да и разоблачит ее. Аглая же ломала голову: пропадет ведь парнишка в лесу. Но как его в деревню привести? Глядите, маменька, какого я себе тайного ухажера завела? Лоб Аглаи Михайловны заране ныл в предчувствии материнского наперстка (если не хуже), но еще сильнее ныло сердце за темноглазого паренька, который начинал завладевать ее воображением, несмотря на щуплое сложение, разделявшую их сословную бездну и то, что сердце девицы уже было занято молодым Норовлёвым. Замешкалась однажды Аглая с порученными ей хозяйственными делами так, что ученик не дождался учительницы и решил пойти навстречу, поразведать; ходил вокруг деревни как кот вокруг сметаны, высматривал свою девицу, вытягивая тощую шею, да все без толку, как вдруг привлекло его, то есть, ее внимание вот что: дело было на западном конце деревеньки; одна из чудом выживших древних старух, на которую оставили ребеночка, уронила, задремав, на грудь голову и не видела, как известная уже Сашеньке по рассказам Купчиха, чудовищная пятнистая хавронья, проломив стену загона, вывалила беззвучно скулившего младенца из колыбельки и, взрыкивая, ворочала его уже пятаком в грязи, примериваясь к тощей ножке. С диким воплем бросилась Сашенька вперед, перевалилась кубарем через плетень, выхватила из него верхнюю жердь и принялась дубасить по щетинистой спине что было мочи. Крики ее вывели из забытья старуху-няньку, тут же высоко заголосившую от ужаса, а потом прибавился к тому и визг Аглаи, примчавшейся как раз вовремя, чтобы подхватить перемазанное грязью несчастное дитя, как попало, неловко, чуть не вниз головенкой. Ошалевшая от боли и воплей свинья всей своей огромной тушей наступала уже на Сашеньку, забившуюся в угол загона, как подоспели бабы с огородов. Досталось Купчихе, досталось и старухе. Сашеньку выволокли из загона, обнимали, тормошили и только что не целовали, и тут же рядом сияла Аглая, все еще судорожно прижимавшая к груди спасенного младенчика.

***

Анна Гавриловна поспела с поля только к шапочному разбору, оставив для догляду вместо себя Кружевницу, на Сашино счастье: — Ну что, ирой? Чьих будешь? Чтобы не выдать себя, Сашенька старательно поклонилась и, не разгибаясь, выдала заготовленный заране ответ: — Из Каменки я. Погорелец. — Доброе дело сделал, спасибо тебе. Мыться ему, — отнеслась Анна Гавриловна к суетившимся вокруг бабам, — приодеть да накормить. Ишь как изгваздался… И ты, мать моя, хороша, нечего сказать, — попеняла она Аглае, — Дите-то спасенное сама не придуши. Получил отмывшийся с грехом пополам в нетопленой баньке ирой собранную по всей деревне одежу: светящиеся на коленях штаны, рубаху не по росту, латанный армяк. С миру по нитке — голому рубаха. Затем был учинен ему допрос, по понятной причине на свежем воздухе. — Только не врать, — погрозила сухим пальцем Анна Гавриловна. — Как на духу, барыня, — поклонилась Сашенька, стараясь напустить поболее грубости и сурьезности. Рассказ выходил складный и весь чистая правда: мамка родами померла, отца французы убили, брат неведомо где в солдатах, сеструху далеко замуж отдали. — Ремесло какое разумеешь? — Вот не сподобился. — Малохольный, что ли? Ладно. Ирой ироем, а в господскую избу к столу Сашку, конечно, не пригласили, зато хлеба дали вдоволь, да с козьим молоком, и даже предлагали остаться, но и силком не удерживали. Напоследок получил погорелец огромный душистый каравай и горшок с прошлогодним медом и, пятясь с благословениями задом, отправился восвояси. Не избалована была Аглая Михайловна благовониями, но и в свином навозе до сих пор валяться не приходилось, и с содроганием водила она наутро носом, вынюхивая на себе следы вчерашнего подвига. Немало было изведено щелоку и душистых отваров, но так и мерещился ей в складках ее платья волосатый купчихин пятак; тут хоть розовой водой с ног до головы облейся. Впрочем, тот, ради кого наводила она так тщательно красоту, был, верно, не лучше, да и вообще, чай, не благородных кровей и к вони привыкши. Последней мысли Аглая несколько устыдилась, но тут же опять задрала нос, совершенно как когда-то ее маменька. Все валилось в тот день у нее из рук, куры получили проса вдвое, если не втрое против обычного — так и тянуло нашу голубушку в лес к отважному разбойнику. Спасение младенчика почла Аглая знаком свыше, и стало девицам на любимом их бревне еще легче да веселее, можно было уже даже не мучить друг друга грамотой для виду. То текла беседа как ручеек, полная понятными только двоим шутками, то находила на них тихая грусть, да неважно было это — и помолчать им было хорошо, и поговорить. И вот в один прекрасный день увидел вдруг ирой-погорелец сияющие ярче звезд глаза Аглаи слишком, ах, слишком близко от своих, и почувствовал, как доверчиво приоткрытые жаркие девичьи уста прижались к его устам. Мгновение спустя, правда, уже летела душа моя Аглашенька к дому, и щеки ее горели пуще пылавших тут и там кленов — и не только из-за злых пощечин, которые она давала с досады сама себе на бегу. Преступления ее были невообразимы: она забыла девичий стыд, забыла бездну, разделявшую ее, дворянскую дочь, и крепостного, но самым позорным было, конечно, то, что она даровала свой поцелуй и чуть ли не самое себя тому, кто сидел на этом противном бревне как истукан и даже не подумал податься ей навстречу ни на вот столько. Неужели она так дурна, что даже деревенский паренек побрезговал поцеловать ее? Или она мгновенно так низко пала в его глазах? Да кто он такой, чтобы судить? Нищий, которому она подает милостыню! И что же, он оказался выше ее, не поддался соблазну? Да какой там соблазн, посмотри ты на себя, душенька!.. Или это небо подобным образом оградило ее от измены своему возлюбленному? Ах, какой позор — любить одного и ласкаться к другому! Металась милая наша девица между самоуничижением и гордыней, твердо понимая только одно: попадись ей Сашка еще раз на глаза — желательно, конечно, когда она сама уже будет настоящей барыней — и она его изничтожит, задушит голыми руками или еще как. Сашка, однако, не показывался целых три дня, и Аглая даже всплакнула тайком, так ей сладко мечталось о том, как придет этот дурень, а она подымет повыше нос и будет делать вид, что ничего такого и не заметила. И вот Саша все же вернулся, но застал Аглаю Михайловну врасплох, с только что собранными в передник яйцами, и побыть суровою сказочною царицею ей не довелось, однако как в романе все же вышло, потому что, увидев девицу, упал ее обидчик на колени, совсем не по-разбойничьи заломив руки: — Барышня, барышня, Христом богом прошу, выслушайте! — Прочь пошел, знать тебя не желаю, — тут Аглая даже замахнулась для пощечины, но только уронила неловко руку, тем более, что в тот миг Сашка выпалил: — Французы там! Встала наша душенька в ужасе как вкопанная. — Это еще не всё. Они с собой одного нашего тащат. Не знаю, что они с ним делали, но он уже идти сам не может. А они все волокут, волокут… И девчонку, махоньку совсем. Несмотря на порывистость и пылкость, Аглая Михайловна была девицей рассудительной; жгучая обида все еще терзала ее, но на другой чаше весов лежала жизнь своего, быть может, подвергаемого истязаниям и находящегося при смерти, и жизнь невинного ребенка. — Рассказывай. Соврешь — уж я придумаю, что сказать маменьке, и тогда пощады не жди. — Я на них чуть в лесу не наткнулся, у самой дороги. А потом подполз поближе, слышу – раненый-то наш. Они медленно идут. Сейчас у Петюнина ручья встали, пока поесть найдут, пока с силами соберутся… Переложив яйца в лукошко, Аглая отряхнула ладони и потребовала: — Покажи. До места шли по лесу в неловком молчании. Вдруг Саша воскликнула вполголоса: — Ох, вон один, я его уже раньше видел! У, жердяй пучеглазый! Вдалеке из-за кривой ели показался медленно ковылявший среди подлеска тощий француз с изрядного размера котелком — видно, шел за водой к ручью, выбирая себе старательно дорогу, высоко задирая ноги. Вдруг он поднял голову, взгляд его упал прямо на наших девиц, он испуганно попятился и перекрестился. — Да где? Не отвечая, Сашенька тут же повалила Аглаю на землю, зажав ей для верности рот рукой. — Хоть бы не заметил! Главное, молчите, барышня. Аглая, не без трепета высвободившись из властного объятия, сверкнула глазами, но послушно вжалась в мох. — И что же теперь делать? — Как что? Деревенских подымать. Они подождали, пока француз не бросил, крестясь, всматриваться в подлесок и не отправился, наконец, восвояси, и, то ползком, то внаклонку, поспешили обратно. Оставив покамест Сашу за околицей, Аглая бросилась к госпоже Голубицыной и приступила прямо к делу. Барыня, перебиравшая яблоки для мочения, боевым духом наших девиц сначала не прониклась: — Идут и пусть идут, скатертью дорога. Приготовиться приготовимся, дозор выставим, а самим к ним лезть — уволь. — Матушка, они нашего с собой тащат зачем-то, полумертвого. Что ж мы его, им на поругание оставим? — Вот тебе легко рассуждать. Ты, что ли, с ними воевать пойдешь? — А хоть бы и я! — вспылила Аглая и побежала прочь. Мужики и бабы второпях досевали рожь, тщились дожать уже почти совсем осыпавшиеся к тому времени остатки ячменя, работы было невпроворот. Еще одно вечное проклятие нашего земледельца — видеть, как пропадает выращенное, на которое положено столько сил. Кирик Раскоряка, которого отправляли на днях проверять, что сталось с мельницей, куда они обыкновенно ездили муку молоть, сказывал, что местами целые поля стоят брошенные. Гибнет добро, а поделать ничего нельзя — со своим бы дай бог справиться. Правда, лучше уж пусть осыпется зерно, чем, возможно, набьет французское брюхо. Оторвать деревенских от работы и заставить отложить серпы могло бы тогда разве что второе пришествие, и бросать хлеб ради преследования кучки бродяг никто не собирался. Аглая аж топнула с досады ногой: — Да еще наш с ними, понимаете, наш, раненый! — Так с этого, барышня, начинать надо было. Рассказывайте. Аглая вытолкнула вперед Сашу; из первых рук всяко лучше. — …Я их довольно близко видел. Их всего восемь, половина хилые какие-то, соплей перешибешь. Справиться можно. Хотя бы своего отбить. Потом, они будут думать, что мы сильнее, раз нападаем. Не перебьем, хоть напугаем и под замок посадим, а там видно будет. И то хлеб. — Замок… Разошелся. Откуда мы тебе возьмем замок? Все же определили под узилище крошечную черную баньку на краю деревни, приладили снаружи засов. Аглая все это время вилась вокруг мужика, возившегося с засовом, как лиса вокруг курятника: — Миленький, голубчик, дай мне хоть что-нибудь, да вот топор, что ли. — Барышня, вы ж его не поднимите. Вы лучше ведите, раз знаете где. — А все равно дай! И вот чуть погодя Аглая уже барабанила в дверь Дёмина. — Иван Яковлевич, как будет по-французски «А ну пошли!»? Дёмин, человек учтивый, сначала перевел, и только потом осведомился — зачем. Аглая вкратце поведала ему все, что мы только что рассказали вам. В который раз за эту кампанию принялись терзать его противоречивые чувства. Тяжко было ему думать о соотечественниках, которые, вверженные в пещь дьявольского честолюбия, должны были сложить свои головы в войне с Англией, которая велась почему-то так далеко от аглинских берегов, но дорог был ему и ставший для него домом суровый край, который был населен отнюдь не такими дикарями, как оно представлялось из парижских гостиных, а людьми, которые уж всяко имеют право на то, чтобы пришлые орды со всего света не отбирали у них последний кусок хлеба и не испражнялись в их церквах. Да и шатаются ли честные солдаты по лесам, по заброшенным имениям? Мародеры да разбойники, поди… Поразмыслив, Дёмин вызвался идти с деревенскими, надеясь помочь избежать кровопролития с обеих сторон и смягчить участь пленников, буде таковые случатся, или же постараться убедить французов оставить в покое поселян, если перевес окажется на стороне его соотечественников. Кто-то сообразил вытащить масленичные личины, а то и наделать новых, и прорехи в редком мужицком строю прикрыли бабы с бородами. Ну как — бабы? Всякие ведь бывают. Иная худосочна, иная кубышка, а иная, семижильная, на одну ладонь положит, другою прихлопнет — мокрое место останется; таких, правда, все-таки, у них немного водилось; харчи не те. Приготовили на чем нести раненого, мешки — на пленных напялить, в случае удачи, да сунула Аглая в карман передника сласти для малютки, чтоб было чем утешить и расположить к себе. Тогда же сговорились своего нести домой самой короткой дорогой, а остальных хорошенько поводить, чтоб сбить с толку — если, конечно, еще удастся их взять. Коротая время за разными хозяйственными мелочами, принялись ждать темноты. Аглая, все еще вспыхивавшая то и дело от стыда, шептала Сашеньке с напускной суровостью: — Нет, ну ты посмотри, что за луна! Хоть бы облачко… Дело, действительно, шло к полнолунию, и ночное светило, снискавшее такую немилость у голубушки нашей, и впрямь сияло тогда на небосклоне как какая-нибудь довольная простодушная деваха, что было совсем некстати, поскольку многое зависело от того, насколько незаметно они сумеют подойти к французам как можно ближе. Долго ли, коротко ли, но вот, наконец, пришло время выступать. Подобрались они лесом к басурманам настолько, что можно было уже их уверенно пересчитать и даже расслышать то, что они говорят — и тут Аглая наткнулась в темноте на словно выросшую перед нею из-под земли растерянную девочку. Поманила барышня ее, поднесла палец к губам без особой надежды: завизжит ведь сейчас, небось, кроха на весь лес. Нельзя было сказать, что было белее — наряд Аглаи, ее лицо или лицо девочки. Девица наша, кивая и улыбаясь, протянула малютке на ладони припасенный для нее заране кусок постного сахара. К счастью, способность изумляться, верно, осталась у несчастной девчушки в мирной жизни, поэтому она доверчиво приняла лакомство, будто каждую ночь доводилось ей встречать в диком русском лесу бледных как призрак девиц, раздающих сласти, и, оглядываясь иногда по дороге и спотыкаясь, отправилась обратно к огню, а Аглая передала шепотом, что можно двигаться дальше. И вот, не прошло и получаса, как девица наша, оцепенев от страха перед чужаками, словно вросла в землю у вражьего костра, но припомнила-таки подсказанное Дёминым заветное слово и выпалила: — А ну пошли! И они пошли.