Выбирай

На трансляции свадьбы Антон нервничает особенно сильно: вести мероприятия, контактировать с гостями — это в принципе далеко не самая сильная сторона его возможностей; а находиться все это время еще и под камерами — выводит из равновесия вдвойне. Держится рядом с ребятами, пытается поймать волну всеобщего непринужденного веселья. Волнуется. Ждет Арса. По привычке. По старой памяти. Не может забыть, не может выкинуть из головы. И каждый раз в воспоминаниях возвращается к тем временам, когда только начинали, когда проживали каждую доступную им минуту вместе. Когда были рядом: не ради чего-то, а вопреки всему. «Ну а кому, как не Арсению, вселить в него боевой настрой?» — сказал однажды Димка, когда им предстояло вести один из первых солидных корпоративов. Они никогда не говорили открыто о своих отношениях. Никто даже и не знал, что у них есть какие-то отношения. Но близкие все видели собственными глазами: как один тянулся за другим, как они были увлечены, как это увлечение буквально поглощало их. Было слишком мощно, слишком всеобъемлюще, было не скрыть от посторонних глаз. Шаст тогда сидел в углу, отстранившись от их компании, и нервно потряхивал ногой; и Сережа, поддразнивая, добавил: «Ага, Арс, засоси своего, а то сейчас расклеится». Антон был влюблен глубоко и остро. Но никогда не ждал такой любви, не воспринимал всерьез. Бывало, противился, не принимая до самого последнего; бывало, наоборот, падал с головой, теряясь и в мыслях, и в чувствах, и в непривычно-опасных ощущениях. Часто хотел. Но все же чаще — пасовал. Все началось с банальной и безобидной шутки, скорее даже дурацкого прикола, нежели какого-то очередного мудреного каламбура. Арсений привез различные приколюхи, и ребята долго стебались друг над другом, рассматривая забавные сувенирчики. Антону достался леденец-хуй. Натуралистичный, красивый, размером с настоящее мужское достоинство. Сережа чуть не отобрал «игрушку», пытаясь примерить на себя, Дима прикладывал ладонь ко лбу, еле сдерживая вырывающиеся смешки. Антону вроде тоже было весело. А потом Арсений сказал: «Соси» — и остановил на нем взгляд — глубокий, властный и без тени улыбки. Антон перестал улыбаться тоже. Смутившись, буркнул что-то невнятное, отвернулся, переключил внимание на первое, что попалось под руку, но еще долго ощущал на себе этот изучающий, будто насквозь прощупывающий, сканирующий все его мысли, взгляд. — Я не сплю с мужчинами, ты не угадал, — сказал он, ухватив Арса за локоть у двери в туалет. Почему-то хотелось оправдаться, разъяснить свою позицию. Ребята уже и забыли: пошутили, и ладно. А он, терзаемый то ли неоправданным унижением, то ли собственной неопределенностью, стремился поставить однозначную точку, довести ситуацию до логического понимания. — А хотел бы? — одна фраза, взгляд, мимолетное касание — а сколько их было после — могли вывести из равновесия, вогнать в пот, взволновать до подгибающихся коленей. Арсений умел задеть и не прикасаясь — лишь одной интонацией, словами, небрежно брошенными с легкой хрипотцой. И невозможно было угадать, что именно он хочет услышать в ответ, шутит ли, а может, и вовсе издевается? — Никогда об этом не думал, — в такие моменты Антон старался избегать диалога, закрывался от провокационных, неоднозначных вопросов. Арсений позволял, и Антону казалось, что тот открыто посмеивается над его трусостью. А иногда ловил за рукав, пресекая очередную попытку сбежать; то касался шеи, лаская большим пальцем в вырезе худи, то подтягивал к себе, ухватив рукой за поясницу. И добивал откровенным шепотом на ухо: — Врешь. Сколько раз в своих фантазиях ты вставал передо мной на колени? И сколько раз это было после моего «соси»?

…

Арсений появляется на пафосе. Как всегда, перетягивает на себя большую часть внимания, и для Антона это сейчас, несомненно, плюс. Арсений общается со зрителями трансляции, шутит, улыбается, неустанно перемещается по периметру огромного торжественно украшенного зала, вылавливая гостей и донимая их вопросами. На время пришедшее спокойствие сменяется раздражением и еще более сильным волнением. Арсений его игнорирует. Впрочем, как и всегда. Больше нет ни «хороший мой мальчик», ни «на кого пришли посмотреть?». Больше нет ничего из того, как он позволял себе называть Антона наедине. Теперь есть холод во взгляде и нескончаемые подколки. Только подколки эти иного уровня — не те, что были раньше. Не безобидные.

…

На одном из интервью Антона как-то спросили об отношениях. А потом и о планируемой свадьбе. Антон замялся. А Арсений, веселясь, ответил за него: — Ему рано. Антон еще маленький и пока не познал настоящей любви. Арсений не заострял на этом внимание, сказал между делом, но Антон почувствовал отголоски защиты и нечто теплое, желанное, что вмиг расползлось по телу, наполняя безграничным счастьем. Антон долго думал об истинном смысле слов. Был ли он влюблен в Иру? И что на самом деле имел в виду Арс? И никогда не предполагал, насколько длинной окажется их история. Проблемы — наигранные проблемы — начали наваливаться внезапно. Было и недопонимание, и взаимные беспочвенные претензии. Слишком остро встала ситуация отношений с Ирой, слишком назойливо проявлялись обсуждения их взаимодействия среди фанатов. И все казалось неправильным, неверным, слишком сложным. Неустойчивым. Арсений был спокоен. Он всегда внушал доверие — Антон всегда трусил. А позже пожалел: следовало во всем положиться на Арса. Сейчас уже и нельзя сказать однозначно, что именно поставило точку в их отношениях. Но можно однозначно сказать — кто. Точку поставил он сам.

…

Сухо пожав руку при встрече, бросив пару мимолетных взглядов после, Арсений больше не реагирует на него абсолютно никаким образом. Ссоры и недомолвки, преследовавшие их все последнее время, продолжают давать о себе знать. Антон уже и не помнит, когда они оставались наедине в последний раз. А Антон хочет. Хочет всегда. И сейчас — особенно сильно. Когда Арсений рядом, воспоминания о жарких встречах, поцелуях с порога, крепких руках на теле всплывают самопроизвольно и чересчур ярко, мешают сконцентрироваться на мероприятии, вытесняют все желания, кроме одного, стремительно усиливающегося каждую минуту, — быть с ним. Быть его. Перестают волновать камеры, не вызывают страх гости, он уже и не задумывается о том, насколько качественно выполняет свою работу. Арсений не дает ни намека на то, что вечер может закончиться совместно. А Антон, гордый и отчасти принципиальный, не готов показать, как изнемогает от желания, что нуждается в нем и только Арсений сможет дать ему то, что требует организм. — За мной, — доносится у уха, когда выпадает свободная минутка и Шаст, пытаясь спрятаться ото всех, лезет в телефон, чтобы немного отвлечься. Антон вздрагивает: знакомый голос сопровождается вжатым сзади телом и мазком носа по затылку — вдруг кто увидит? Но Арсений не нацелен на публичные разговоры. Антон знает, что опасно. Он проходил это уже не единожды. Они, даже вроде разойдясь, срывались еще много раз: сначала часто, почти на каждом концерте, на каждой съемке; потом — реже и все чаще болезненнее. Каждая их очередная «случайная» встреча оказывалась дозой наркоты: на какое-то время хватало, а после начинало ломать в разы сильнее. Антон идет. Антона ломает. В подсобном подвальном помещении, куда их приводит безлюдный тупик коридора на нулевом этаже, темно, пахнет сыростью, старой мебелью и бумагами и даже чуть-чуть землей. Но Антону запах нравится: подтверждает, что они здесь одни. Арсений щелкает замком, а следом выключателем. Сильно светло не становится, но можно разглядеть обстановку: стулья, наставленные друг на друга, стол с приличным слоем пыли, частично заваленный хламом и тряпками, старая техника, скорее всего ожидающая утилизации. — Ну? Выбирай, — Арсений даже в таком маленьком, захламленном помещении умудряется вальяжно прохаживаться, с неподдельным интересом осматривая обстановку. Антона колотит флешбэками. Всего лишь одно слово, спокойно сказанное будто невзначай, но Антон уверен — неспроста. Антон прокручивал это слово тысячу раз, иногда желая услышать его снова и снова; а иногда хотел стереть из памяти — и слово, и тот день. — Выбирать что? — Антона злит его безмерное спокойствие, неуместные загадки и то, что между ними по-прежнему холодное напряжение; и он не знает, что правильнее сделать в этой ситуации: наброситься в порыве страсти или послать куда подальше, поставив сразу тысячу точек в их взаимоотношениях, хотя однажды точка уже была поставлена. Арсений бросает взгляд на едва живой светильник на низком потолке, заглядывает за полированный, вполне добротный шкаф и выкатывает оттуда затертое, потрескавшееся кожей кресло. Конечно. Все интереснее, чем он. Антон готов плюнуть и уйти, к тому же их наверняка уже ищут. — Ты слишком нервничаешь, — не новость, — напряжен до предела. — Словно прочитав мысли, Арсений теперь полностью сосредоточен на нем. Приближается, аккуратно ступая по полу, и, оказываясь подле Шаста, притесняет его к стене. — Волнуешься? Или голоден? — Не по тебе уж точно, — Антона все еще гложет обида — за все конфликты, за недомолвки и терзающую безграничную недосказанность, да и признаваться в слабости было бы слишком быстрым поражением. Арсений, судя по всему, делает вид, что верит. Антон благодарен. И все же слышит еле улавливаемый смешок; рука бесцеремонно ложится на пах, пока серьезный взгляд оценивающе изучает реакцию. Антон держится изо всех сил. Сглатывает рвущийся наружу стон, кусает щеку, смотрит так же выразительно, отчаянно-дерзко. Арсений нащупывает сразу, не гладит — жестко мнет через ткань. Подтверждать больше ничего не нужно, организм помнит каждое прикосновение, реагирует мгновенно. Встает быстро, твердеет прямо под искусно двигающимися пальцами, под шумный выдох Антона и прилившую к щекам кровь. Хочется толкнуться, схватить руку и вжать в себя еще сильнее. Хочется тереться о подставленную ладонь не контролируя себя, до последней испущенной капли и начисто выбитых мыслей. — Выбирай, где тебя трахнуть, — Арсений возбужден тоже, Антон улавливает это по изменившемуся голосу, и это тешит самолюбие: не он один сейчас на грани, хотя обычно Арсений контролирует себя гораздо лучше него. — Стол?.. Кресло не предлагаю, оно еле дышит. Может, взять тебя прямо здесь, у стены? Движение губ, выдающих абсолютно не нужную сейчас информацию, совместно с рукой на стояке вводят в транс. Антон не хочет думать, он готов подставиться где угодно и как угодно, лишь бы быстрее, без пустых рассуждений. Вместо ответа тянется навстречу, забывчиво пытается поймать губы, мажет носом по лицу; выдыхает тихим стоном, когда Арсений свободной рукой ловит его подбородок и лижет по раскрытым губам, тут же отстраняя от себя. Антон хочет. Хочет большего. — Молчишь?.. Мне поставить тебя на четвереньки прямо на полу? — Арсений ныряет глубже, под яйца, но ткань брюк не позволяет вдоволь прочувствовать движение пальцев. Антона трясет. Мешает одежда. Мешает кажущаяся вечной неспешность Арсения. Мешает недоговоренность, болезненная отчужденность. Он цепляется за Арса, роняет лицо на плечо, слюнявит открытую часть шеи, хочет втянуть кожу, подарить ласку — очень хочет, — но, замерев в осознании собственной чрезмерно открытой реакции, лишь бездумно сопит от нахлынувшего возбуждения. Арс не отталкивает. Эффективно задеть можно и другим. — Нашел себе кого-то? — в условиях сложившейся ситуации отстраненно-равнодушная интонация режет слух, а сам вопрос уязвимо отрезвляет. — Нашел, — отвечает Антон без раздумий. А что по-прежнему не может ни с кем — об этом знать никому, тем более Арсению, не обязательно. И вместе с этим молится, чтобы вопросы не продолжались: врать дальше не сможет. Боится быть разоблаченным, боится показать свою слабость. Ведь Арсений всегда считывал его с полуслова-полувзгляда.

…

Один раз он поставил Антона на колени: без сомнений и опасений, что тому не придется это по душе. И, небрежно вытащив член — затвердевший, приковывающий внимание рельефным очертанием, — ровно с той же, произнесенной ранее, интонацией сказал: «Соси». Антон брал в рот впервые. Антона коробило от такого бесцеремонного отношения, он даже попытался встать, но попытку пресекли — так же жестко и бескомпромиссно. Вернули в исходную позицию, еще сильнее притеснив лицо к паху и повторив, даже более категорично: «Соси. Хочешь ведь». Хочет. Вот так: грязно, жестко, не по-мужски — Антон не мог признать даже самому себе, а Арс уже об этом знал. И был готов предоставить, сломить все внутреннее сопротивление, показать, что не мерзко. Что может быть даже приятно. Очень приятно. И очень нужно. Когда головка ткнулась в губы, первое, что почувствовал Антон, — выступившая будоражащая влажность. Второе — запах. Его запах. Антон всегда сходил по нему с ума. Всегда старался подойти ближе, вплоть до прямого касания тел, как бы подозрительно это ни выглядело. Вдыхал тайком. Втягивал все то, что витало вокруг него, наслаждаясь его аурой, его мощным ароматом. От Арсения не несло шлейфовым парфюмом, от него пахло силой и страстью. Шаст проигнорировал стояк и приник носом сбоку, в аккуратно стриженные темные волоски, вдыхая разом все, что мог ухватить. Арс выждал. Поглаживая по макушке, нежно теребя волосы. А потом отстранился и, оттянув большим пальцем нижнюю губу, вставил член в рот. Антон принял с глухим мычанием и дрожью в теле. Насухую, неумело. Сделал пару негладких движений. Но тут же почувствовал, как чужие руки сжали волосы на голове: Арсений с низким стоном выдохнул. «Оближи. Сильнее оближи. Шаст, больше слюны», — сказал он рвано. Было хорошо. Слишком хорошо. Арсений двигал тазом, фиксируя его голову; размазывал все, что сочилось, по губам. Антон цеплялся пальцами за его спущенные штаны и монотонно, в забытье постанывал.

…

Избежать уточняющих вопросов все же не удается. — Кого? — предельно спокойно и выдержанно. Впрочем, как и обычно. Арсений всегда был уверен в своих словах, это Антон каждый раз пасовал. — Какая разница, — сдерживаться Антону становится тяжелее. Всегда было тяжело — после того, как они перестали быть вместе. А сейчас, когда его нестерпимое желание под прямым контролем Арса, — так тем более. — Я же не спрашиваю, с кем сейчас ты. — А мне, Шаст, и без разницы, с кем ты. Меня другое интересует. Если нашел, то почему тебя сейчас так трясет в моих руках? Антон напрягается всем телом. Стискивает челюсти до скрипа зубов. Он уже готов отпихнуть Арсения, послать его к черту. Он уже настолько эмоционально взвинчен в этой неопределенности — издевательской неопределенности, настолько зол. И прежде всего — на себя. Уже готов вырваться и плюнуть на вставший как по команде хуй и на давно не удовлетворяемое обычной дрочкой возбуждение. Но Арс добавляет: — Ложь тебе не к лицу — никогда не была. Откуда-то знает. Знает слишком много. Слишком много для чужого человека. — Мы что, трепаться сюда пришли? — терпение заканчивается, и Шаст огораживается резкими выпадами. — Ты стал грубее. — Ты довольно часто был со мной груб, но это никому из нас не мешало наслаждаться жизнью. — Я был с тобой груб исключительно в постели. И только тогда, когда твое тело само об этом просило. — Так трахни меня и сейчас, в чем проблема?! Или ты еще не до конца убедился, чего сейчас хочет мое тело?! — признавать зависимость всегда больно. Тем более когда лекарство с каждым разом становится все менее доступным. Еще вчера Арсения у него было сполна, но вчера Антон и не был болен. А теперь, когда нужен исключительно он — ведь без него уже совсем никак, — его-то рядом с ним и нет. — Никаких проблем. Разворачивайся, — сухо отвечает Арсений и тянет в сторону; не дожидается — сам хватает за плечо и роняет на заваленный тряпками стол. Упасть с гордостью не получается: прижатый поверх лопаток, упершийся щекой в столешницу, Антон чувствует себя униженным. Униженным и оскорбленным. — Так хочешь? Так тебя устроит? Никому бы не позволил. Никогда. Казалось бы. Несмотря на уязвленное самолюбие, Антон понимает, что да, действительно: то, что ему сейчас нужно; то, что ему было нужно все это время, — это чувствовать Арсения. Арсению можно все. — Да, именно так, — хочется огрызнуться, вложить в ответ максимум неприязни. Он выныривает из-под придавливающих ладоней; на пол поочередно летят пиджак и водолазка — слишком отчаянно. Всего лишь жарко. Непослушными пальцами спускает брюки, одновременно с трусами, оголяя бледный, незагорелый зад. Лежать настолько открыто после натянутой дискуссии не в меру стыдно, хотя Арсений видел и намного больше. Тем не менее Антон старается скрыть смущение. Напротив, позволяет брюкам упасть на пол, спешно скидывает туфли и, стянув низ полностью, вновь принимает позу, расставляя ноги и прогибаясь сильнее. Теперь видно все, теперь им можно пользоваться на свое усмотрение: он ведь позволяет сам. Антон не всегда был таким смелым; смелым всегда был Арсений. Но сейчас хочется подавить все живое — болючее, — оказаться независимым, неподвластным раздирающим эмоциям. Сейчас особенно сильно хочется без лишней деликатности, чтобы его взяли прямо тут, в грязном служебном помещении; прямо так, без прелюдий и лишних вопросов. Хочется спровоцировать, чтобы в полной мере почувствовать жизненно необходимую отдачу, чтобы увидеть, что это нужно не только ему, что Арсу тоже… еще нужно. Когда руки скользят по пояснице, перемещаясь ниже, он выдыхает: он в его руках — чужих и родных одновременно. Арсений сжимает ягодицы, одной рукой все ближе подбираясь к промежности. И когда ладонь оказывается прямо посередине, а палец накрывает ложбинку, погружаясь в скопление волосков, трет подушечкой вход, — Антон понимает: и снова готовился не зря. Хотя стерильная чистота перестала волновать их в определенный момент — когда желание начало в разы превосходить стыд, когда случалось и в туалете на съемках, и в поезде между городами. А сейчас у Арса наверняка разложены по карманам и салфетки, и резинки, и пакетики смазки. У Арса есть все для них. Есть всегда. Шаст — теперь всегда готов сам. Готов, даже когда не выгорает — ведь так безболезненнее, так проще казаться ближе, кому-то принадлежащим. Ему. Антону уже хорошо только от того, как палец небрежно очерчивает складки нежной кожи вокруг входа. Антон знает: процесс запущен. Теперь — никаких отвлеченных разговоров и тщательно маскируемых под равнодушие выяснений отношений. Отношений нет. Он знает, что Арсений не остановится. В очередной раз, случайно, будто делая одолжение, предоставит ему в полной мере то, что перекроет все его желания и потребности организма — хотя бы на какой-то, ограниченно малый период времени. Всего лишь до следующего раза. До случайного раза. Антону хорошо, но безмерно мало: Арсений как никогда нетороплив и непривычно медлителен. Покружив пальцем вокруг ануса, он отстраняется; Антон уверен: смотрит. На него. На его полностью обнаженное тело, оценивая доступность. Смотрит меж раздвинутых ног, на дырку, в которой уже начинает проскальзывать приятная мелкая пульсация, на промежность с поджавшимися яйцами. Эта мысль еще сильнее смущает — столь же сильно, сколько заводит, и дышать в стол становится невыносимо тяжело, как и выжидать дальнейших действий. Наконец его одаривают новым прикосновением: подушечка большого пальца мягко ложится на анус, чуть надавливает, но не погружается внутрь — Арсений очевидно дразнит. Антона ломает в предвкушении: ему так хорошо, но настолько мало, что он всеми силами запрещает себе двинуться навстречу. Он все еще чувствует только легкие нажатия — редкие и даже скупые, — отчего становится немного некомфортно: чем Арсений себя развлекает в столь скромном воздействии, когда у него самого — уже взмокший от возбуждения лоб? Арсений будто не спешит; а может, и не так уж хочет? — Не церемонься, я готов, — слетает с губ быстрее, чем Антон понимает, что проебался с откровением. Он оборачивается. Но зря: на лице Арсения не прочитать ни одной эмоции. Талантливо прячет? Или теперь его единственная по отношению к нему эмоция — равнодушие? И лишь когда пальцы начинают расстегивать ширинку, Антон убеждается: Арсений хочет не меньше. Никаких полумер: у Арсения на него всегда стояло крепко. А Антон всегда любил его реакцию, его неизменную готовность; и сходил с ума от осознания того, что его желали настолько сильно. Да он и сам каждый раз заводился лишь с одного, едва наметившегося касания, всего лишь с одного намека или взгляда. Твердость чужого мужского члена действовала каждый раз безошибочно; ошеломленный после первого незначительного контакта, Антон больше не мог бороться ни с собой, ни со своим мгновенно вспыхивающим возбуждением. Хотя на самом деле «проблемы» с обоюдным желанием возникли еще раньше, гораздо раньше — когда он начал замечать внимание, когда только начал догадываться.

…

Однажды после очередного изнуряющего тура, после последнего концерта, они, бурно отметив предстоящие каникулы, проснулись вдвоем в одном номере. В одной кровати. Антон завозился с первыми утренними лучами и раздирающей сухостью в горле. Случайно уткнулся задом в горячий пах; стояк, проехавший ровно между ягодиц, был очевиден: Арсений не спал. Сильные пальцы ухватили за бедро, сжали с глухим пробирающим рыком. Собственный член дернулся, тело пронзила сладкая дрожь. Болела голова; ничего не вспомнить. Достаточно было лишь взглянуть на пол: разбросанные вещи говорили о том, что спали они в одном белье. Антона притеснили к себе сильнее, неторопливо начали целовать в изгиб плеча. Его бросило в жар, и он, с головы до ног окутанный неловкостью, резко соскочил, зачем-то первым делом подбирая все провонявшее потом и куревом с пола и прикрываясь этой кучей. «У-утречка…» — лениво протянул Арсений, довольно пялясь на неприкрытые голые ноги; ничуть не стесняясь, выставляя себя и свою очевидную эрекцию напоказ. Антон не хотел смотреть. Не смотреть не получалось. Не хотеть не получалось тоже. Антон был уверен, что вопрос секса между ними — вопрос времени, и эта мысль изводила его, ввергая то в дичайший ужас, то, напротив, в немыслимое, невыносимое в своем прогрессивном возрастании желание.

…

На первом же движении — торопливом, глубоком — Антон не удерживает стон — слишком громкий, чтобы казаться безразличным, и тут же вгрызается в пыльную тряпку, самовольно себя затыкая: Арсений не должен знать, насколько сильно его ведет. Настолько, что даже резкая боль — либо недостаточно смазки, либо растяжки — кажется неважной. Тяжелое, пылающее жаром тело склоняется, плотно накрывая собой, и в ухо прилетает хриплое: — Мне брать тебя грубее, чтобы ты перестал сдерживаться, или, наоборот, изнуряюще медленно довести до пика — чтобы ты сам полез на мой член с неприкрытыми стонами? Антон лишь протяжным мычанием обозначает неготовность отвечать и внешней стороной ладони стирает с губы выступившую каплю слюны. Лбом в столешницу; вытянутыми руками — за край: ухватившись для большей устойчивости. — Давай же, ну… быстрее! — в нетерпении рявкает он, и все же двигается сам назад, так же резко и торопливо. Дерганые пара рывков слишком быстрые и неаккуратные, член выскакивает сразу, между ягодиц снова вспыхивает резь. И на болезненное шипение Арсений отвечает излишне участливым: — Тшш… Хочешь порвать себе очко? Тебя вряд ли каждый день ебут. Слова отчасти нежат, но отчасти задевают: хочется возмутиться, высказаться, закричать, наконец, что он вообще-то не позволяет это никому; но скользящие по бедрам руки смягчают, отвлекают, возвращая спокойствие, вселяя надежду, что Арсений и сам обо всем прекрасно знает. Больше Арсений не поддается провокациям, и правильно: Антону всегда было проще исполнять. Пропадает все: член, руки, давление прижатого сзади тела. Слышится копошение: Арсений приседает, и на ягодицу опускается горячее дыхание. Губы мягко касаются кожи, Шаст дергается: вроде не для этого его сюда притащили. Хотя Арсений научил без стеснения отдаваться и такому, но сейчас — будто слишком и неуместно; чересчур интимно для быстрой случайной встречи. Ладони сжимают, массируют, перебирают пальцами, пока губы влажно покрывают кожу. Арсений не скупится на поцелуи. Хоть где-то. Заднице всего лишь везет чуть больше, чем ему. Вцепившись в ягодицы и натянув их в разные стороны до предела — Антону не нужно видеть, чтобы догадаться, как по-блядски вместе с натянувшейся кожей раскрывается и задний проход, — Арсений дает почувствовать свой язык. Накрывает вход, смачивает слюной и, вжимаясь лицом, неторопливо двигает челюстью. Антон не выдерживает. Но стонет пока еще предельно тихо. Язык ощущается слишком горячим, мокрым, покрывающим раз за разом всю промежность. Тело реагирует бурно, из члена сочится — Антон не уверен, что не капает на пол. И все же, видимо, капает: Арсений опускается ниже, сминает губами мошонку и, просунув руку между ног, размазывает по члену все потекшее с головки. Всхлип прорывается наружу; движение бедер очевидно. Антону и хочется уже кончить, и все еще по-прежнему мало. Он распластан по столу, уводит руки назад, теряя всякую опору; раскрывает себя сам, подается то вперед, в сжимающую плоть ладонь — которая тут же исчезает; то назад, желая снова получить язык. Натыкается на мокрые губы, ерзает, трется, чувственно постанывая. — Как же хочешь… как голоден… не по мне, да? — Физиология, — хмуро бросает Антон, и даже колкое замечание не останавливает его в попытке насадиться на язык. Арсений не брезгает дать почувствовать себя везде. Лаская сжатые складки, он пускает все больше слюны: уже совсем не дипломатично сплевывает в расщелину и лижет, тут же сплевывая еще и еще. Подцепливает стекающую каплю и погружает палец. Мышцы, полностью расслабленные хозяином, с готовностью расходятся, послушно пропуская внутрь. Антон мечется: грудью по столу, сжимая его края; водит тазом, усиливая воздействие; и несдержанно мычит — в голос, постепенно переходя в откровенные затяжные стоны. Палец выходит наружу. Арсений плюет снова, вдоволь заменяя лубрикант собственной слюной — чтобы не просто смазать, а смочить до неиссыхающей мокроты, чтобы тянуть по сочащемуся, по размякшему. Антон расслаблен полностью, погружен в состояние острого, неконтролируемого возбуждения. Доверяет, ждет, желает в полную силу; показывает свое желание — уже не скрывает. Показывает телом: как мокрая, разрабатываемая дырка заходится пульсацией, и готова принять налившийся кровью член. Антон сознательно то разжимается, давая пальцам всю власть и демонстрируя сочную красноту, то, наоборот, сжимается, желая засосать внутрь хоть что-то. От подобных манипуляций Антон готов кончить уже сейчас, но Арсений на этом точно не остановится. Антон чувствует и его реакцию тоже: движения пальцами становятся более резкими, явными, давление стремительно нарастает, сбившееся дыхание ласкает слух. — Давай… вставь мне… — уже не выдерживает — отчаянно просит; Арс ведь не может не видеть, что он почти невменяем. Вместо ответа пальцы, растягивающие края ануса, воздействуют еще сильнее, на грани боли — яркой боли, приносящей вспыхнувшее пламенное удовольствие, — и в открытое, выставленное напоказ проникает язык. Толкается напряжением, массирует мягкую внутренность, вновь заливая выступившей слюной. Антон стонет в голос, насаживаясь на трахающее его лицо; он знает: ему можно. Арсений останавливается буквально за пару мгновений до момента, когда он начинает отъезжать. Теряя мощную стимуляцию, Антон чуть ли не отчаянным рыком выражает недовольство: нужно было всего лишь несколько секунд, и он бы рухнул, заливая и стол и пол уже вовсю подступающим семенем. А сейчас вынужден слепо подергивать бедрами, пытаясь довести до конца предоргазменное состояние, и исступленно мычать с гулко стучащим в груди сердцем. Рука сгребает прядь зализанных волос, безжалостно дергая вверх: — Вот теперь — готов, — резкие ноты, грубо запрокинутая голова — и да, Антон готов. Он снова чей-то, снова желанен, снова готов отдаться так дешево, банально и унизительно. Унизительно ли? Хлопок ладони о расслабленную ягодицу — жгучий, внезапный — и яркий стон из раскрытых губ. Следом другой — прямо по расселине, такой же звонкий и обжигающий, от которого сжимается все внутри, который побуждает прогнуться в пояснице, растянуться размякшей массой по столешнице. Арсений давно бы трахнул, хватило бы и нескольких минут — не затянувшегося получаса, наверняка породившего повод их искать; но делает все, чтобы насытить собой сильнее. Дать вспомнить до мельчайших деталей — хотя ни одна мелочь до сих пор не забыта, не упущена, — дать почувствовать себя до краев. Мокрая головка — кажется, уже без резинки, и похуй, так гораздо приятнее, откровеннее — елозит по ложбинке, размазывает по раздразненной чувствительной коже лубрикант. По свежим влажным следам пробегает холодок, потянув за собой рой мурашек. Тяжелый член с нажимом скользит вверх-вниз, несколько раз шлепает по анусу и наконец погружается — эластичные, разогретые мышцы впускают легко и податливо. С невменяемым мычанием Антон гнется навстречу — до момента, пока не ощущает окончательную наполненность и упершийся в зад пах. Его берут за плечи — жестко ухватывают, чтобы сделать первый рывок, чтобы вписать грудью в стол, чтобы выбить вскрик. Одна рука перемещается на шею, сжимает кадык, перекрывая возможность глубокого вдоха, и Антон оказывается скованным, выгнувшимся, притянутым к чужому телу. Когда Арсений отпускает, падая на него сверху, удается лишь рухнуть лицом; сбивчиво хрипеть, хватая кислород, и содрогаться на члене. — Нравится? — не вопрос даже, скорее усмешка. — Сильнее!.. — губы искусаны, лоб взмок от пота, стекает и по виску. Не волнует ничего, кроме одного — получить свое до конца. Чужие губы смыкаются у основания шеи, зубы яростно сдавливают кожу; с чужого языка, жадно облизывающего болезненный укус, слетает густой, хриплый стон. Руки снова находят опору на плечах — и Арсений, крепко сжав подающееся навстречу тело, добивает глубокими рывками. Теперь — хорошо. Теперь жжет внутри, горит удовольствием от каждого шлепка по ягодицам. Теперь — быстро, скользко, кожа к коже, выбивая из ануса излишки смазки. Теперь можно кричать и пачкать все сочащимся из уретры предэякулятом не сдерживая себя, не зажимаясь; и дергаться, извиваться; в беспамятстве насаживаться как можно глубже, так, как хотелось — сильнее и жестче. Теперь — не унизительно. Необходимо. Кончать с Арсением — немыслимые ощущения. Антон, несмотря на принятие себя, всегда сомневался, что смог бы раскрыться так с кем-то другим. Арсений будто показал, что все это естественно, поставил секс между двумя мужчинами гораздо выше уровня понимания. Арсений всегда доводил его до конца, до пика беспамятства. То брал рывками, в сумасшедшем темпе; то приостанавливался, лишь заполняя внутри предельно накаленным, подергивающимся членом. Но оставался в нем до тех пор, пока Шаст не изольется, не рухнет, беспомощно содрогаясь всем телом. Сейчас — не исключение. С той лишь разницей, что когда-то Шаст каждый раз получал и весомую долю нежности. После оргазма; после секса — будь он быстрым, спонтанным или неприлично затянувшимся; жестким или, напротив, предельно ласковым, — Арсений всегда окутывал кричащей любовью. Зарывал в своих объятиях, глубоко и долго целовал в губы, не давая выйти из послеоргазменной неги, а после покрывал мелкими поцелуями все, к чему было близко его лицо. Антона лишили малости, но настолько всеобъемлющей, что теперь после каждой встречи, получая полное физическое удовлетворение, он чувствует острую нехватку эмоциональной значимости и привязанности. Он ждет снова и снова. И каждый раз вылавливает любое движение, любой жест, которые могут стать предвестниками чего-то вновь вернувшегося, более душевного и личного. И вот сейчас, когда одежда почти поправлена — остается только накинуть пиджак, — когда их ничего не удерживает в глухом подвале, но Арсений отчего-то снова совсем близко, — он видит этот взгляд. Что-то едва проскользнувшее, что-то предательски теплое — лишь на секунду, а может, даже кажется. Антон хочет верить: сейчас его коснутся губами. Любимыми губами. Собственных.

…

В их «случайных» встречах было много всего прежнего: никогда не проходящая страсть, эмоциональная одержимость, безумство на грани, — но почти никогда не имели место поцелуи. Антон знал почему. Арсений лишал его сознательно. Антон всегда слишком любил те моменты, когда его целовал Арсений. Арсений — Антон уверен — это отлично чувствовал: улавливал быстро сбивающееся дыхание, в миг обретаемую телом ватность, дрожащие пальцы, цепляющиеся за него, стоило только лишь коснуться губами губ Антона. Первый их поцелуй не был сюрпризом. Арсений будто долго подготавливал к нему, наверняка догадываясь, что ранее у Шаста не было партнеров среди мужчин. Арсений часто его трогал, обозначал вседозволенность. Особенно любил поиграть его эмоциями, находясь в окружении посторонних людей. Часто становился позади, самовольно пробираясь под худи. Или касался при обращении, умело заменяя легкое прикосновение на обжигающее, затянувшееся на долгие секунды. Наедине мог позволить себе положить ладонь на ягодицу и чувственно сжать. Но поначалу никогда не переходил к чему-то более действенному. Лишь подолгу смотрел. Антон ощущал этот въевшийся взгляд всем телом. Не тот, легкий, игривый, что был ранее, при знакомстве и первых контактах, а тот глубокий, который появился позже, когда стало очевидным их неравнодушие. В сковывающем смущении Антон терпел до последнего, не находил себе места и, не выдерживая, смотрел тоже. Смотрел, как его оценивают, раздевают и — он боялся даже думать о таком — трахают глазами. Как переводят взгляд на губы, как нахально улыбаются, сыто облизываясь, будто уже отведали их вкус. С каждым таким взглядом Антон хотел все сильнее. Арсений это точно знал. В тот раз, когда они вчетвером собрались у Сережи, он словно понял, что Антон готов: не спрашивал, не предупреждал. Антон стоял на кухне, оперевшись задом о столешницу. Списывался с Ирой, когда услышал звук закрывающейся двери. Арсений остановился там же, у двери, скрестив руки на груди, — Антон видел боковым зрением. Отправив сообщение в ватсап, почувствовал уже знакомый жар, охвативший лицо, — не от алкоголя, хотя выпил прилично. В этот раз Арсений долго не ждал. Он не ждал вообще. Стоило Антону оторваться от телефона, он подошел вплотную, резко оттянул прядь отросших волос назад и впился губами в шею. Было внезапным: Антон ждал поцелуя. Но уже и от этого понял: пропал. Ноги подкосило, смартфон грохнулся вниз, руки уцепились за столешницу, к которой его притеснили мощным мужским телом. Ладонь сжала волосы сильнее, у самых корней, делая больно, а губы мокро гуляли от подбородка до ключицы. Антон выгнулся, подставился. Застонал, когда зубы жестко впились в кожу. Арсений тут же оторвался — скорее нехотя, — обхватил руками пылающие щеки; Антон успел увидеть лишь неприкрытую похоть в блестящих глазах — и мягкое, горячее с сорванным дыханием тяжело опустилось на его губы. Арсений целовал всем телом. Арсений любил губами. Антона целовали впервые. Целовали так.

…

Секунда длится бесконечно долго: в ожидании самого важного время имеет свойство останавливаться. Однако всему суждено когда-либо заканчиваться. Дуэль взглядов может рассказать о многом; если не прервать — распознаешь не дозволенное. Остановившись в непозволительной близости, Арсений замирает. Отводит взгляд. Опускает голову, задевая носом щеку — случайно ли, специально — совсем не важно; Антон, скованный ожиданием, не дышит. Он чувствует грубо сжавшиеся пальцы на своих бедрах — теперь не возбуждает. Слышит равномерное, но тяжелое, невыносимое слуху дыхание. Он ждет от Арса большего, хотя сократить ничтожные пару сантиметров мог бы и сам. Арсений роняет лоб на его щеку, съезжает лицом ниже, до подбородка. Чуть ли не к самому плечу. Мимо. Щиплет в глазах. Пальцы на бедрах ощущаются слишком остро: ногти болезненно впиваются в кожу. Антон дышит в макушку. Не в губы. Промаргивается. Руки наконец ослабевают, отпускают, медленно скользят выше, поддевая край водолазки, невесомо ощупывают все тело: тазовые косточки, талию, широкими мазками поднимаются к груди; и большие пальцы ложатся на ноющие соски. Поверхностно. Тут же падая вниз. — Достаточно? Тебе достаточно? — голос Арсения кажется другим. Незнакомым. — Вполне.

…

Арсений тогда ждал долго. Антон долго тянул. Но один раз, уклонившись от поцелуя, Арс сказал: «Выбирай. Выбирай, Шаст. Тебе придется это сделать. Я не буду ждать и вкладываться за двоих. Либо ты со мной, без страхов, без сомнений. И без нее. Либо проваливай». Антон тогда сильно рассердился. Он и сам прекрасно понимал: так нельзя. Сегодня он с Арсом, завтра с Ирой, послезавтра опять с ним. И каждый раз — со своими сомнениями. Но тогда его устраивало. Тогда он не считал отношения с Арсением изменой. Тогда он в принципе считал это почти нормой. Ведь он не знал наверняка, любит ли Иру и чего на самом деле хочет. Тогда, психанув, он ушел. И, только когда ушел, понял: он не изменял Ире. Он изменял Арсению. Всегда.

…

Когда играет «дождь на окнах рисует, напоминая о твоих поцелуях», Антон прячет взгляд — сытый, удовлетворенный, взгляд человека, обдолбанного наркотой, но человека несчастливого, сломленного, у которого скоро снова начнется ломка. Он знает, что Арсений где-то здесь, под боком, рядом. Все еще по-прежнему рядом. Но теперь не с ним. Он боится смотреть: боится увидеть неизменный холод в глазах. Боится прочитать в них, что опять — очередное, случайное. Последнее. Боится остаться одиноким в своем желании любить как раньше — так же сильно и бездумно. И боится признать, что хочет еще раз получить возможность выбора — потому что мало и недостаточно. Совсем не достаточно. Но ответить уже иначе. По-прежнему ждет, когда Арсений снова скажет: «Выбирай. Выбирай, Шаст, хочешь ли ты быть со мной…»