Сердечный трепет

— Шура... — дрожащий голос разливается, как мягкая дождевая вода по камням, журчит и плещется, словно тоненький ручеёк, отражаясь от белых стен просторной спальни, будто отчаянный зов о помощи от раненного животного. Такой горькой тоски, такого страха и тревоги, наверное, нигде больше и не услышишь, кроме как в голосе измученного и изнурённого Сашки Леонтьева. Он болезненно стонет, поджимая под себя ноги, сводя брови друг к дружке и не успев даже толком разлепить веки, от неприятного чувства в теле. Это уже стало привычным, словно ощущать нечто подобное абсолютно нормально для каждого человека. В самом же деле Ренегат просто очень умело подстраивается и свыкается с подобными ощущениями. Он терпит, по крайней мере очень старается героически всё это стерпеть. Никакого ответа нет. Возможно Сашкин лепет просто слишком тихий, это ведь только ему самому кажется, что он вопит, а на деле всё может быть совсем иначе. К примеру, спросонья сел голос и не слышно ничего. Такое тоже бывает, и достаточно часто последнее время. Может быть оно и к лучшему. Он ведь позвал Щиголева не ради получения конкретной помощи. Саша произнёс его имя от лёгкого испуга, спросонья, от чувства опустошения и бессилия, накрывших с головой, как пуховое одеяло. Потому что Шура — единственный человек, которого хочется позвать и увидеть рядом с собой, когда Саше очень-очень плохо. Тревога подступила совершенно неожиданно, но она испарилась так же быстро, потому Леонтьев лишь прикусил язык, скорчившись в лице от дискомфорта. С самого утра всё не слава богу, надо же вот так. Стоило Саше просто разлепить глаза, как его положение уже о себе напомнило. Хотя, он о нём вряд-ли когда-нибудь вообще забудет. Это не плохо, но и не хорошо. Просто это естественно и логично, он никак не может упустить из виду и выбросить из головы такой важный факт. "Ты в положении!" — он этих слов уже вдоволь наслушался, но они его совсем не раздражают, может быть даже наоборот. В какой-то степени даже приятно это слышать от окружающих, в любом контексте. Но, конечно же, немного надоедает просыпаться с этой мыслью каждое утро, шепча самому себе терпеливо снова и снова: "Я в положении..." Тело Леонтьева не может, да и не хочет двигаться сейчас. Потревожившие его покой сокращения мышц, головная боль, судороги в ногах и спазмы ощущаются в сумме так невыносимо, кажется, он с этой постели больше никогда в жизни не встанет. Саша хочет только свернуться в клубок, как маленький слабый котёнок, и забиться в самый тесный уголочек, сложить самого себя в коробку из-под обуви и спрятать в шкафу. Главное спрятаться хоть куда-нибудь. Может быть где-нибудь там, в каком-то тёмном и укромном месте не будет этих неприятных чувств, и Саша наконец сможет спокойно дышать, что по пробуждению он делал с большим затруднением. Омега довольно быстро понял, от чего в целом стало так физически паршиво. Во сне он, абсолютно себя не контролируя, повернулся на спину, и чёрт его знает, сколько часов так спал. Такая поза для сна всегда ужасно сказывается на самочувствии, это, пожалуй, самое отвратительное, что можно придумать. И это очень обидно, ведь Саша так любит спать на спине, а в каком-нибудь ином положении ему порой бывает до дрожи дискомфортно, когда во сне он не чувствует за своей спиной никакой защиты. Это его подсознательное желание быть защищённым, оберегаемым, просто природная тяга к максимальной безопасности. Пожалуй, спать на боку ему было комфортно только когда спиной он ощущал тепло Щиголева, лежащего впритык к нему. Во время беременности всё-таки пришлось менять свой уклад жизни, по крайней мере предпринимать такие попытки. Они договорились спать только в таком положении, как две чайные ложечки, Леонтьев начал прижиматься к Шуре так близко, как только может, чтобы пропитаться его теплом, чтобы быть окружённым его запахом, чтобы почувствовать себя хорошо и спокойно уснуть. Но, естественно, когда очень рано по утрам Шура вставал с постели и уходил, Саша сразу же терял свою защиту и, не просыпаясь, автоматически переворачивался на спину в происках такой необходимой ему безопасности. А по пробуждению потом чувствовал себя просто отвратительно. Саша, постанывая, переворачивается на левый бок и сминает под собой огромное пуховое одеяло. Постель почему-то всегда по утрам напоминала какое-то гнёздышко, сколько бы Шура не поправлял её. Сашка каждый раз просыпался в окружении смятых и скомканных простыней, обёрнутый в одеяло со всех сторон, иногда даже с подушкой в обнимку. Это тоже один из его инстинктов: гнездование. Никаких проблем или особых хлопот это не доставляет, просто выглядит со стороны иногда немного необычно. Леонтьев ведь не только в постельное бельё заворачивается, иногда на месте него оказывается одежда Щиголева. Саша смотрит на приоткрытую дверь спальни. Обычно они с Поручиком закрывают её на ночь, так Саша чувствует себя в максимальной безопасности, но по утрам она всегда отворена и через неё в комнату плавно поступает свежий воздух. Наверное, Щиголев снова открыл окно на кухне, чтобы проветрить всё помещение. Альфа ни в какую не соглашался при этом открыть даже форточку в их спальне, слишком уж сильно боялся, что Саша простудится от сквозняка. Тот мог вполне, это один из его основных талантов, слечь с температурой от лёгкого дуновения ветра. А во время беременности этого совсем не нужно. Именно поэтому такой необходимый кислород проходит такой вот замудрённый путь прежде, чем Саша его вдохнёт. И в глотках свежего воздуха ощущается привкус заботы со стороны Шуры. — Ты меня звал? — дверь приоткрывается чуть сильнее, Шура немного встревоженно заглядывает в комнату, всматривается с добрым интересом и заботой в серые глаза Леонтьева. Он говорит очень тихо, будто боится потревожить, спугнуть что-нибудь важное. Да что там, Шура последнее время даже дышит рядом с мужем очень осторожно, пытаясь не показывать того, как быстро и трепетно у него стучит сердце, как сильно он за мужа нервничает и переживает. Но Саша всегда слышит его сердцебиение в подобные моменты, он всё понимает, видит, чувствует, как Поручик старается обеспечить ему максимальный комфорт, потому улыбается, тоже очень аккуратно. В их уютной маленькой квартире они стараются сохранять самое робкое спокойствие из всех существующих, будто это место больше не их дом и теперь здесь стоит вести себя потише. Конечно, ведь теперь их жилище уже не делится лишь на двоих. — Принесёшь воды? Пить... — Саша придумывает находу хоть что-нибудь потребность, только бы не получилось так, что он позвал супруга без особой причины, может быть даже отвлёк от чего-нибудь, хотя совсем этого не хотел. Саша знает, что тот наверняка готовил завтрак, — ...хочу, — взгляд серых глаз случайно падает на тумбочку и натыкается на прозрачный стакан с холодной водой, который всегда стоит там с вечера, заботлво приготовленный Шурой на случай, если ночью Саша захочет пить. Такой встречи глаза не выдерживают, скромно, робко и стыдливо жмурятся на мгновение. Леонтьев будто пытается проморгаться и развидеть гранёный сосуд, стоящий прямо перед носом. Но в горле правда немного першит, голос его едва слышен, он тонет в огромном пространстве их спальни. Саша тянется к стакану под сопровождение мягкого взгляда Шуры. Всё-таки зря звал. Но это ничего, Щиголев злиться никогда не станет. — Пей, я тебе ещё принесу, — Шура отдаляется от дверного проёма, заходит в комнату с такой осторожностью, будто пытается не сломать в ней воздух, подходит к постели и садится на краешек, слушая характерный тихий скрип пружин, — Как ты себя чувствуешь? — Поручик прекрасно знает, каким будет ответ, он его уже заучил и знает лучше, чем своё собственное имя. Но спрашивает снова. На подсознательном уровне ведь всё равно поймёт, что да как, Саша не тот человек, который может успешно ему соврать. Когда Леонтьев опустошает стакан с прозрачной водой, Шура тёплой рукой тянется к его лицу, оглаживает короткую бороду, убирает длинные тёмные выбившиеся прядки с лица назад и замирает вот так вот, согревая его лицо своей большой ладонью, которая пахла чем-то очень вкусным. Саша не ошибся, Поручик и правда готовил, но прервался. Пришёл сюда. Ради него. — Я в порядке, — в каком Саша порядке, он, наверное, и сам не догадывается. Это какой-то особенный порядок, похожий на хаос местами. Шура вздыхает, понимает, что неправда это, по голосу же слышно, но молча осторожно забирает из рук мужа стакан, чтобы тот сам не тянулся к тумбочке и не утруждал себя. Ох, если бы Шура мог, он бы вообще запретил Ренегату двигаться и делал бы всё за него, только бы тот не напрягался вообще. Но подобный подход тоже не самый лучший, конечно, Саше ведь нельзя только лежать. Но, где может, Щиголев везде помогает, даже в самых дурацких мелочах, а Ренегат благодарно принимает эти жесты доброй воли, хоть ему и очень неудобно доставлять любимому человеку столько хлопот. Через время Шура будто исчезает, растворяется в воздухе, Леонтьев совсем не замечает момента, когда старший покидает комнату снова, оставив его в спокойном одиночестве. От перемещений Поручика по квартире, помещение не только быстрее наполнялась свежим воздухом, но и этот самый воздух, не имеющий априори никакого запаха, насыщался приятным запахом Щиголева, особенным для Саши. Так, как пахнет Шура, не пахнет больше никто. Да, может и есть похожие запахи, но Леонтьев совсем не хочет думать об этом, ему нравится думать, что Щиголев особенный альфа, и запах у него особенный, один на миллон. Сашу полностью устраивает запах мужа, более того, он благоприятно вляет на его состояние, как моральное, так и физическое. Вся их квартира, в сущности, это маленькое и уютное гнездо, которое пропитано приятным амбре из двух очень даже хорошо сочетаемых ароматов. За долгие годы совместной жизни вся здешняя мебель, одежда, посуда и техника впитала в себя эти тонкие нотки их запахов. Это их законная территория, здесь им обоим уже давно стало очень хорошо, а сейчас и подавно. Нигде больше мужчины не чувствую себя так же хорошо, как у себя дома. Леонтьев плавно и осторожно поднимается с постели, при этом он автоматически кладёт одну руку на свой живот, придерживая. Так ему всегда спокойнее, будто его рука — гарант абсолютного благополучия для их будущего ребёнка. Когда свободны обе руки — он обнимает живот обеими. И Саше становится действительно тревожно, когда он долго не может прикоснуться к собственному животу, он ощущает в такие моменты настоящее беспокойство. Хорошо, что подобное бывает крайне редко. Руки ему никто не свяжет, никто не запретит ему охранять своё дитя. Он будет держаться за него всегда до последнего. И никому другому не позволит прикасаться к самой уязвимой части своего тела. Кроме Шуры, естественно. Его альфа может хоть целый день наглаживать растянувшуюся кожу живота, целовать её, прижиматься к ней ухом и пытаться что-нибудь услышать. Только ему такое дозволено. И подобные жесты воспринимаются как новый уровень близости, они совсем не похожи на любой другой физический контакт, эмоции от этого совершенно иные, особенные, неповторимые. Саша надевает тёплый халат поверх своих широких и растянутых футболки и шорт для сна. Он оставляет пояс висеть в воздухе, перестал завязывать его уже давненько, просто придерживает мягкую ткань руками, пока обувает на ноги плюшевые тапочки. В голове немного гудит, но это не так страшно, как могло бы быть. Сейчас Леонтьев и правда свыкся со всем, что ему приходится проживать в роли будущего родителя, вынашивающего своё потомство прямо под сердцем. Раньше ему было гораздо сложнее, а теперь он будто пришёл к какой-то определённой гармонии с самим собой и ребёнком, нашёл и открыл для себя много новых комфортных ощущений, которых уже и не надеялся получить до родов. В целом его положение устаканилось и омега был этому крайне рад. Успел ведь уже настрадаться за столько месяцев. Как только в коридоре слышится звук шаркающих о пол тапочек, Шура быстро захлопывает пластиковое окно и проворачивает ручку в нормальное положение. На кухне немного прохладно, но тёплый халат Сашу от этого почти спасает. Леонтьев, мурлыча себе под нос что-то невнятное, вплывает на кухню как привидение, чешет пальцем свой подбородок, а потом зевает. Он проснулся отнюдь не по своей воле и с радостью поспал бы ещё часок, но теперь он голоден, не только до еды, но и до объятий своего альфы. И всем своим видом пытается показать, что он маленький, бедный, несчастный Ренегатик, которому так нужна лечебная ласка. Поручику ведь не сложно, он никогда не откажет в нежностях. То самое, крайне необходимое тепло и лечащую нежность он получает почти моментально. Шура осторожно, на цыпочках, обходит его, подкрадывается сзади, бережно обнимает, укладывая свои ладони поверх ладоней Саши. Он чаще всего именно так и делал, нежели касался живота напрямую. В его глазах Саша слишком хрупкий, слишком нежный, деликатный и мягкий, и любое неосторожное движение может непоправимо навредить и ему, и их ребёнку. Да, безусловно, это от части правда, Леонтьев действительно стал гораздо более уязвимым, но не настолько, насколько ярко это рисовала паранойя Щиголева. И всё равно, хоть объятия и не очень крепкие, Саше стало очень хорошо в родных и тёплых руках. Слабость и плохое самочувствие, конечно, никуда не ушли и не исчезли, они не могли испариться за одно мгновение, но стало однозначно легче и все проблемы временно отошли на второй план. Ему точно хватит этого времени, чтобы окончательно прийти в себя и взбодриться. — Я работать сегодня пойду. Миша просил, чтоб я хоть один раз явился, — Шура чуть виновато склоняет голову, укладывая её на плечо супруга, и опускает глаза вниз. Он уже и не помнит, как долго не появлялся на репетициях. Пока Леонтьев был в состоянии на них ходить — они ходили вместе. Когда Саша решил поберечься и предпочёл оставаться дома — Шура остался вместе с ним. Но злоупотреблять этим нельзя, не хватало ещё потерять работу. Горшенёв может без проблем выгнать их обоих, пожелав удачи в семейной жизни, чтобы не платить им лишних денег, раз они оба ничего не делают для группы. Поэтому Шуре кажется, что сейчас самое время объявиться. Конечно, если бы Ренегат в нём остро нуждался, он бы остался без разговоров, но пока его внешний вид всё-таки тянет на его привычное "в порядке", Шура считает, что может оставить его одного на несколько часов. — Иди, конечно, — Сашка вдруг вытаскивает свои ладошки из-под ладоней Поручика и сам их накрывает, слегка прижимая к своему животу. Такой вот маленький, но очень значимый ритуал. Леонтьев закрывает глаза на секунду, прижимаясь спиной к Шуре, который только кончиками пальцев нежно ведёт по ткани, чувствуя под ней тёплую и нежную кожу, а под ней, в свою очередь, кипящую жизнь. Там действительно что-то кипит, там что-то бурлит, что-то строится. Строится одно маленькое счастье для них двоих. — Один справишься? — Шура заглядывает в лицо через плечо, чтобы ещё раз убедиться и прочитать по глазам, имеет ли он право уходить. Щиголев незаметно делает глубокий вдох, наполняя свои лёгкие под завязку тонким и нежным естественным ароматом Саши, который на пару мгновений даже затуманивает ему разум, опьяняя. Его нотки такие тонкие, лёгкие и даже чуть сладкие. И Щиголев этому очень рад. Это значит, что Саша и правда в норме, — Если хочешь, я останусь с тобой, — Поручику будет достаточно одного тихого робкого слова из уст любимого, и он останется. Тот прекрасно об этом знает, потому твёрдо и решительно машет головой в стороны. — Не стоит. Иди. Да и с чем мне справляться? Скажешь тоже, Шурочка, — Леонтьев хихикает, тоже тихонько и очень медленно. Он даже моргает очень плавно, неспеша, едва разлепляя ресницы каждый раз. Это даётся так трудно, будто его ресницы склеиваются. Как жаль, что он не может сейчас взбодриться каким-нибудь искусственным способом, выпить кофе и выйти из вялого состояния моментально. Нельзя. Врач запретил пить любые тонизирующие напитки, содержащие кофеин. Но Саша на самом деле не особо расстроен, взбадриваться ведь особо незачем, всё равно весь день будет есть и отдыхать, чего уж там. Кофе был необходим раньше, чтобы быть активным и энергичным, чтобы как можно больше и лучше работать. А сейчас Саше не воспрещается быть сонным, пассивным и ленивым. — Тогда завтрак на плите, обед в холодильнике, а ужин готовить не смей. Я обещаю, вернусь раньше, чем ты успеешь проголодаться, — Шура спешно оставляет на щеке лёгкий чмок и улыбается. Он и раньше готовил достаточно часто, а когда Саше стало трудно длительное время стоять на ногах у плиты, он взял эту обязанность целиком на себя и ему это даже понравилось. Ощущение собственной важности особенно приятное, когда Леонтьев уплетает его стряпню, мычит от удовольствия и заявляет, что это — лучшее, что он когда-либо ел. Он говорит так каждый раз, и Поручик в ответ на подобные заявления может только улыбаться. — Хорошо-хорошо. Можешь быть спокоен, напрягаться не буду, обещаю, — Саша на самом деле и не собирался ничего готовить, ему стало очень лень заниматься этим последнее время, но даже приятно, что Шура подобными фразами пытается уберечь его от перенагрузки. Такой внимательный уход очень смущает и даже немного удивляет. Ренегату временами не верится, что всё это — часть его жизни. Что его партнёр именно такой, какой есть, относится к нему, как к хрусталю и не позволяет ничему плохому случиться с ними. Раньше он себя так не вёл. Может быть до брака был просто недостаточно серьёзным, проскальзывали какие-то небрежные и неаккуратные действия, и тогда это для них обоих было не так значимо. А сейчас, когда у них в разгаре семейная жизнь, когда они готовятся стать родителями, Шура боится сделать больно даже каким-нибудь неосторожным словом. И Саша это замечает, видит, как тот старается, это действительно приятно. — Спасибо, малыш, — Шура целует его ещё один раз в щёчку, потом, обойдя и встав перед Сашей, трепетными поцелуями покрывает мягкие губы, осторожно поглаживая его живот кончиками пальцев, — Теперь я точно спокоен, — альфа улыбается, трётся носом о Сашкин нос, на секунду прижимается щекой к щеке, хоть и чувствует от этого покалывания из-за бороды, смотрит прямо в глаза, расплывается в мягкой улыбке и с особым трепетом целует в самый кончик носа. Леонтьев только стоит и плавится под напором приятных нежностей. Так хорошо, что невозможно скрыть улыбку. Потом, примерно через четверть часа, Сашка провожает его до самой двери и закрывает за ним. Шура и там, перед самым выходом, стоя в дверях, чмокнул его в уголок губ, а потом спешно убежал, оставив за собой тонкий шлейф приятного запаха. Леонтьев глубоко вздыхает, насыщая им лёгкие, а потом уходит на кухню завтракать. Ему не грустно, нет такого чувства, что остался один. Он ведь знает, что одиноким никогда не будет. Шура совсем скоро вернётся, стоит просто немного подождать. А после его возвращения они лягут вместе на диване, включат телевизор, но смотреть его не станут, вместо этого будут тихонечко, шёпотом обсуждать их совместное, самое светлое и самое счастливое будущее, которого они оба всегда так хотели, будут шутить и хихикать, тихонько дарить друг другу самые добрые фразы, трепетно целоваться и одновременно вместе поглаживать руками кожу живота Саши через тонкую ткань.

***

Вечером в спальне было очень тихо, пожалуй, это уже стало привычной частью обыденности. Зачем издавать лишние звуки, когда можно вместе наслаждаться тишиной и спокойствием? Леонтьеву до того хорошо молчать, ему это так понравилось, что теперь слова от него можно услышать только по необходимости, когда это действительно важно и нужно. А бесцельно и развязно он больше не болтает, кажется, разучился. Или может быть силы экономит, кто ж его знает. Щиголева это не напрягает, он и сам привык частенько просто молчать. Ему действительно нравится тот факт, что в пустых разговорах они оба больше не нуждаются. В какой-то момент беседы стали исключительно очень ответстсвенной и весомой частью их жизни. Саша, поднявшись с кровати, плавно подходит к большому зеркалу, которое стоит в самом углу комнаты, будто перед сном омега решился быстренько проверить, на месте ли его отражение. Он смотрится в него каждый день, и со стороны это выглядит достаточно мило и забавно для Шуры. Пока Саша смотрит на своё отражение, Поручик лежит в постели, расслабляясь и готовясь ко сну, смотрит на него сзади, рассматривает его широкие плечи и спину, скрытые под тёплым плюшевым халатом, и вглядывается в его тёмные волосы, которые тот давненько перестал стричь и теперь они отросли и частично волнами мягко спадали на плечи. У Леонтьева такой волос от природы, не кудрявый, но слегка вьющийся на концах, густой, объёмный. Сашу легко превратить в одуванчик, если слегка потрепать за волосы. Но Щиголев их в кои-то веки не трогает, хотя очень любит так делать, вместо этого просто лежит на кровати и смотрит на то, как тёмные локоны мирно покоятся на плечах Ренегата. Леонтьев крутится перед зеркалом, рассматривая себя с разных сторон, и в профиль, и в анфас. Пробегается внимательными глазами по отражению от макушки до пят, после смотрит на самого себя, будто сверяясь с реальностью и тем самым проверяя, правильно ли его отражает зеркало. Мимика его лица почти не меняется, взгляд, которым он себя изучает, одинаковый. Он наполнен любопытством и совсем немного тоской. Глаза у Саши светлые, потому хорошо видно на контрасте с серыми радужками, как сужается и расширяется зрачок от неравномерного освещения в комнате. Горит только одна лампочка, в торшере, и её свет пытается рассеиваться по комнате, хотя получается это не так хорошо, как хотелось бы. Но Леонтьев всё равно смотрит внимательно, будто видит в полумраке абсолютно всё, каждую мелочь. — Опять вырос, — Саша чуть склоняет голову и выносит вердикт, который подытоживает все его наблюдения, когда вздыхает и кладёт руку на свой живот, трепетно поглаживая его через ткань футболки. В этих словах не читается конкретного чувства, нет эмоции, за которую стоило бы цепляться, это какая-то смесь из странных чувствований, нечитаемых. Поручик приподнимается с постели, чтобы лучше рассмотреть живот омеги, но на самом-то деле это бесполезно. Шура видит его каждый день, мало того, каждый час, он просто не способен заметить, как стремительно растёт Сашин животик в размерах. Он может только поверить словам Леонтьева, тот, наверное, телом чувствует даже самые незначительные изменения. — Это же хорошо. Малыш растёт, — Шура встаёт с кровати, подходит к любимому сзади, точно так же, как утром, и ласково шепчет на ушко, едва нарушая тем самым комфортную тишину. Поручик утыкается в мягкие волосы носом, втягивает ноздрями их природный аромат, совсем немного смешанный с химозным запахом шампуня. Саша только растянуто и смазанно мычит в ответ, вроде как соглашаясь со словами супруга. Но смотрит на себя уже с какой-то неподдельной грустью, хоть она и не очевидно читается во взгляде. Шура придерживает его за бока, целует в затылок и что-то благодарно шепчет. Он часто Сашу благодарит, считает, что это очень важно и просто необходимо, шептать на ушко тысячи раз "спасибо". Саша замирает в такие моменты и вслушивается в то, как муж восхваляет его всего, целиком, называет Леонтьева самым настоящим героем за то, что он носит под сердцем их общего ребёнка. Шура это без шуток делает, он правда так считает. А сам Саша так не думает, ему кажется, что, даже если бы он этого не хотел, то всё равно должен был подарить своему альфе потомство. Здорово, конечно, что они оба искренне того захотели, но Саша не видит в своём поступке никакого отважного героизма, хотя его положение, бесспорно, не самое приятное. Просто Саша привык быть обязанным по жизни, так уж сложилось иерархически. С самого детства он понял, что всем и всегда должен. Быть покладистым, уступчивым, тихим, удобным для окружающих, брать на себя ответственность за то, к чему непричастен и просто поддаваться чужому влиянию. Понял, что во многом будет виноват, даже если прямой погрешности на его руках не имеется. И ему до сих пор непривычно быть законным супругом тому альфе, который так не считает, который изо всех сил старается ставить Леонтьева на равных с собой. Шура видит его истинную ценность и понимает, насколько Саше сложно, старается помочь и частенько напоминает о том, что тот и правда совершает героический поступок, вынашивая их ребёнка. Шура не обесценивает его, как может, старается убедить Сашу в его особой ценности. На самом деле Ренегата это всё мало тревожит. Он счастлив от того, что станет родителем, счастлив, что в скором времени у них будет настоящая, полноценная семья. Понятное дело, придётся много потеть ради этого, причём им обоим, но это на самом деле не так страшно. Завести ребёнка — это было их взвешенное решение, они знали, на что идут, и эти страдания того стоят, определённо. Конечно, ребёнок не привнесёт в их жизнь того счастья, которого у них сейчас нет, он не избавит их от проблем, не сделает жизнь идеальной, малыш ведь совсем не волшебный. Но он вполне приумножит уже существующее семейное счастье. Он сделает их более сплочёнными, оба мужчины в это искренне верят. Для Леонтьева это и правда настоящее счастье, даже просто быть беременным от своего самого любимого человека. Счастье — молча стоять с ним сейчас напротив зеркала, чувствовать тёплые ладони на своих боках, прижимаясь к нему спиной. В такое мгновение Саша чувствует себя лучше всего, будто они именно сейчас ближе всего друг для друга. А в моменты близости обычно очень хочется откровений. — Шура, — Леонтьев его зовёт, отвлекая от своих волос, в которые Поручик уже очень плотно зарылся носом и дышал сквозь них, упиваясь запахом. В ответ ему альфа только вопросительно мычит и, чуть выглядывая из-за плеча, смотрит прямо в глаза через зеркало, — Через месяц всё изменится, — Саша делает глубокий вдох, напоминая о том, какой крутой поворот ждёт их впереди. А его словах вместе с дрожью голоса звенит какой-то страх и тягость. — Я знаю, — Шура хочет уверить супруга в том, что сам он ко всему готов, и говорит он эти слова не просто так, а твёрдо, чётко и внушительно, будто пытается убедить, успокоить, подстроить под свою уверенность мнимого и внушительного Сашу, чтобы тот тоже взял себя в руки и был готов ко всему, что бы там ни было. Шура осторожно перемещает руки на его достаточно большой живот, оглаживая его, отодвигает плотную ткань халатика и пробирается руками под футболку. Леонтьев чувствует тепло крепких рук прямо на коже и шумно выдыхает, пока мурашки волной бегут по всему его телу. Шура двигает ладонями так осторожно, плавно, нежно и бережно. Это очень дорого для Саши. Он видит в этом искренность и заботу, как о нём, так и о малыше. — Всё изменится... — вторит он своим словам в той же интонации и на секунду даже чуть жмурится, снова завидев свои растяжки внизу живота, которые уже давно намозолили глаза, да так, что смотреть на себя без одежды ему стало невыносимо, — Я уже изменился, моё тело изменилось, — Леонтьев ведёт дрожащим указательным пальцем по растяжкам и сглатывает вязкую и кислую слюну, скопившуюся во рту. Ему ужасно страшно озвучивать свою мысль, но он не может сдержаться, не может смолчать по этому поводу, — Наверное, я больше не смогу быть таким же привлекательным, как раньше, в твоих глазах, — Саша чуть клонит голову вперёд, ему стыдно за свой страх, стыдно за свою неуверенность. Но что ещё он может думать? Он ведь сам испытывает к своему телу огромную неприязнь. Он поймёт, если такая же появится и у его партнёра. Поймёт, но это всё равно его ранит. Он ведь очень хотел бы остаться прежним. — Это совсем не так, — Шура тяжко вздыхает от неприятного чувства, которое вдруг обожгло ему все внутренности. Нет, Сашино тело в его глазах не стало хуже, да и, Шура уверен, не станет даже после родов, когда омега похудеет, у него обвиснет кожа, растяжки превратятся в складочки, а на бёдрах появится целюлит. Поручику всё это не то чтобы совсем безразлично, просто его это не беспокоит. Он любит своего мужа не на уровне влечения двух тел друг к другу, у них связь духовная, глубинная, она особенная, и её невозможно ослабить какими-то изменениями во внешности, — Я буду любить тебя так же сильно. Не просто потому, что ты красивый, а потому, что ты — это ты. Как бы твоё тело не поменялось, все эти изменения будут напомнинать мне только об одном — ты подарил мне ребёнка ценой идеальности своего тела. И я с радостью приму всё это, — Шура крепко сжимает руки над Сашиным животом и плотно припечатывает омегу к себе с каким-то отчаянием, словно если прямо сейчас не обнимает, то Саша рассыпется в пух и прах. — Я тоже... Я тоже постараюсь это принять. Это ведь ради нашего сына. Очень плохо, что я так эгоистично думаю сейчас о привлекательности моего тела? — Саша шепчет осторожно, поворачивая голову к Шуре, будто они секретничают сейчас втайне от кого-то. Он косится на своё отражение, будто именно оно и не должно ни о чём знать. А отражение косится на него в ответ. — Нет, вовсе нет, это нормально. Я понимаю, ты хочешь остаться таким, каким был. Поверь, если ты сам того захочешь, ты многое сможешь поправить, но, да, в первую очередь нужно принять себя таким, какой ты есть. Главное помни: для меня ты всегда привлекательный, — Щиголев осторожно целует за ушком, целует скулу и щёку, ведёт губами чуть выше коротенькой бороды, тянется и оставляет невесомый осторожный поцелуй в уголке губ Леонтьева, а потом внимательно всматривается в его лицо. Саша блаженно улыбается на протяжении нескольких секунд, прижимаясь щекой к Шуре, ластясь, как довольный кот. Когда-то давно, ещё в детстве, Щиголеву доводилось следить за поведением беременной кошки, и сейчас он похожее поведение считывал с мужа, но старался ему об этом не говорить, чтобы не обидеть и не задеть. Кошка Маруся ходила, очень смешно покачиваясь, с большим пузиком, двигалась плавно и изящно, не охотилась на птичек, чаще предпочитала лежать на окне, чтобы солнышко светило и грело животик. А ещё кошка несмело подходила к нему, к мальчишке, тёрлась о ноги и просила побыть с ней, погладить её, дать хоть немного любви и заботы. У животных, к сожалению, редко встречается такое понятие, как семья, а у кошек его и вовсе нет. Кот поматросил и бросил, а ты, Маруся, будь добра, сама о себе позаботься. Щиголев видел, как кошечке было трудно, и всегда старался уделить ей достаточно внимания, чтобы ей не было грустно и одиноко. Леонтьев ведёт себя так же. По крайней мере очень и очень похоже, язык так и чешется иногда назвать его "кисонька". Саша просто не очень любит такие приторные клички, он еле как терпит, когда Поручик называет его малышом, хотя в размерах тела, как ни странно, омега преобладает. Потому Шура зовёт его кисой только мысленно, или тихо шепчет эту кличку, когда Саша крепко спит, завернувшись в одеяло. Но сейчас Шуре вдруг так сильно захотелось назвать его так вслух, хоть разочек, что нет тому никакого терпения. Он сделает это всего один раз и больше не будет. Просто хочется, чтобы Саша знал, хоть раз услышал, как Шура обращается к нему именно так. — Кисонька, — ласково шепчет Щиголев и улыбается даже как-то виновато, но очень довольно. Не удержался просто, от того сводит брови домиком, прося его простить на этот раз. Леонтьев пару мгновений никак не реагирует, продолжает излучать блаженство, а потом корчится в лице, но это явно не из-за глупой клички, — Пинается? — он знает, что малыш иногда двигается до того болезненно, что кажется, сейчас сломает рёбра. Такое и правда возможно, потому Шура очень переживает за мужа в подобные моменты. Саша в ответ только кивает и жмурится, пытаясь сдержать болезненный стон и поглаживая руками живот, — Пойдём приляжем, м? — Щиголев понимает, как тяжело выдерживать подобное стоя, к тому же, это всегда происходит так внезапно, что Саша невольно вздрагивает от испуга. Вот, халат теперь покоится на спинке стула, а кровать совсем немного прогибается под весом тела омеги. Поручик помогает ему улечься на бок, но не мешает умоститься поудобнее, так, как Саше самому нравится, чтобы он чувствовал себя максимально комфортно. Шура ложится рядом с ним. Кровать у них очень широкая, потому Ренегат обычно ложится по середине кровати, а Шура может лежать с любой стороны от него, то ли перед лицом, то ли за спиной. Впереди их ждёт длинная ночь. Все ночи стали ужасно длинными последнее время, будто вся жизнь у мужчин протекает именно в это время суток. Они вроде спят, но продолжают что-то понимать, чувствовать друг друга, думать друг о друге, хотя раньше такого не было. Будто в кровати, в теплых одеялах, из которых Саша во сне сооружал себе гнездо, в объятиях друг друга, с закрытыми глазами у них начинается какая-то другая жизнь, в которой они ничего не делают, просто чувствуют присутствие друг друга на протяжении долгих часов, провалившись в крепкий сон, но не настолько глубоко, чтобы забыть о том, что рядом лежит любовь всей жизни. — Котенька, ты прекрасен, помнишь, да? Запомни, — Щиголев снова называет его так, на что Саша только смешно хмыкает, кивает и улыбается. Ему это даже начинает нравиться в какой-то степени, хоть и звучит абсолютно абсурдно по своему смыслу, а всё ж наполнено искренней любовью. Шура трепетно берёт лицо супруга в руки, смотрит в его глаза с нежностью, а потом придвигается поближе и целует его в лоб, предварительно убрав отростающую чёлку назад, будто мерит ему температуру. На самом деле Леонтьев всегда немного горячий, постоянная температура у него 37° или около того, потому под губами Шура чувствует тепло. А Саша просто закрывает глаза, — Спокойной ночи, котёнок. — Так, слушай, если я не возмущаюсь, это не значит, что можно на каждом шагу называть меня мяукалкой, — Саша возмущённо вспыхивает, но потом начинает сдавленно хихикать. Поручик только наигранно грустно вздыхает в ответ. Саша от сильного желания спать смешно жмурит нос, у него слипаются глаза от усталости, он совсем не может посмотреть на Поручика, а если и пытается, то не может удержать взгляд на его лице даже на одну секунду, буквально за мгновение веки опять закрываются. — Хорошо, не буду, — Шура смотрит на умиротворённое лицо Саши, который, хочешь-не хочешь, а постепенно погружается в сон, и совсем тихонечко шепчет ему, — Ну, хоть иногда можно? — таким же макаром он выклянчил право называть его малышом, но не особо надеялся, что подобный способ может сработать ещё раз. Саша только вздыхает и, не предпринимая больше попыток открыть глаза, терпимо кивает. — Только иногда, — бормочет Саша, оглаживая свой живот кончиками пальцев и проваливаясь в сон, — Спокойной ночи, — это последнее, что он смог сказать, а Шура, расплываясь в довольной улыбке, встал, выключил торшер, погрузив тем самым комнату в абсолютный мрак, а потом лёг рядышком, но уже со спины, чтобы Саша мог во сне к нему прижаться и почувствовать себя в полной безопасности.