небеса наливаются синевой

вырываться дыханью рваному, рассыпаться в песок да пыль. ты цветёшь в моём сердце ранами, то ли небыль, а то ли быль, то ли небом, а то ли бездною — ты и холод, и жар печи, будут сны непременно-честными в этой тёмной густой ночи, а потом будет утро лживое, кривь улыбок, осколки, лесть. потечёт под моими жилами сладострастьем чужая песнь. ноты, клавиши, взгляды, жжение, я почти что совсем жива, но изогнуто отражение в моём зале кривых зеркал, да и что ожидать увидеть-то, когда каждый из нас — разбит, целых в нашей пустой обители не оставят на краткий миг, каждый первый тут склеен заново: ноты, клавиши, слёзы, боль. мы цветём в этом мире ранами — жжëмся пламенем, будто соль. мы идём в этом мире скрытыми — просто тенью чужих людей, мы лежим где-то там, под плитами от могилы чужих идей, чьи-то чувства и чье-то чаянье, непотушенный злой пожар, преступление-наказание, слишком приторно-сладкий дар, перекрёстки и направления, чьей-то памяти бледный след. ты когда-то услышишь пение тех, кого уже в мире нет. и завертится, и закружится; яркий свет ослепит глаза, и распустятся белым кружевом недосказанные слова, и раскроются крылья вольные, и к себе позовёт печаль, кто не сломлен был тьмой и войнами, тех отметит моя печать, мы вернёмся за вами, сильными — кто остался собой средь зла. рассыпаться песком да пылью и в конце воплотиться в сталь.