Отныне и навсегда

И я буду твоим — навсегда и отныне До последнего дня на земле. Никто у меня тебя не отнимет — Я дышу и живу лишь в подарок тебе.

      После жаркого и влажного Сумеру легкий бриз с моря в Мондштадте кажется Кэйе еще более освежающим и чистым. Он медленно прогуливается по нагорью Ревущих ветров, срывая по пути цветки-сахарки и ветряные астры. Весна уже прочно обосновалась в этих краях — со стороны Спрингвейла он чувствует легкий запах яблоневых садов, отовсюду лезет молодая, бледно-зеленая трава, изумительно яркая и нежная, солнце греет спину и зарывается в волосы. Его не было почти месяц и сейчас, вдыхая воздух, пахнущий цветами, морем и дымом, Кэйа наконец-то чувствует себя дома.              Он поднимается к статуе Барбатоса, чтобы возложить к ней импровизированный букет, и его взгляд на автомате, конечно же, сразу же прикипает к поблескивающей на солнце крыше, к бесконечным полям-виноградникам, где уже совсем скоро начнут созревать сочные ягоды, к тропинкам меж ними, с которых работники винокурни сметают пожухлые листья. Точно, вспоминает Кэйа, в это время года на винодельне всегда выделяется неделя-две на генеральную уборку, уход за особняком, дорогами, изгородями, и деревьями, ревизию инвентаря и других малозаметных, но необходимых для производства и жизни вещей. Вскоре обновленная винокурня вновь распахнет свои двери для торговцев, поставщиков и случайных путников, что случайно забредут на огонек.              Кэйа спускается ниже по пологой скале, находя удобную точку обзора. Он видит, как Аделинда с убийственной методичностью выбивает пыль из ковров — также она выбивала дурь из их юных и шальных голов; Моко и Хилли рядом с ней протирают запылившиеся от бурь и дождей окна; на виноградниках старый Таннер и Эльзер выкапывают неприжившиеся побеги и складывают их в повозку. Краем глаза Кэйа замечает копошение на пригорке и изумляется: разложив рядом с собой ножницы, банки с краской и различную снедь, путешественница сосредоточенно белит ствол старой яблони. Паймон скрылась где-то в кроне, ее присутствие выдают лишь мелькающие то тут, то там серебристо-белые блики и падающие на землю сухие ветки и старые, почерневшие от времени прошлогодние плоды. Удивительно, но именно она и заметила его первой: выскользнула из листвы со скоростью метеора и с пронзительным криком полетела навстречу. Кэйа подавил укол разочарования: он ведь хотел просто посмотреть издали на то, как живет и дышит то место, единственное из которых он мог назвать домом. Он не был готов идти сегодня на винокурню и видеться с Дилюком, сначала нужно было как-то осмыслить то, что он узнал о себе и своем клане в Сумеру, собрать себя после этого заново и лишь после этого он был бы готов вновь оказаться под прицелом карминно-огненных глаз, которые каждый раз будто бы раздевали его догола, сразу же обнажая душу.              Кэйа хохотнул. Лучше бы его раздевали как-нибудь по-другому. Он не успел додумать эту дурацкую мысль — Паймон врезалась в него камнем и повисла на шее.              — Кэээйя-я-я, привет! С возвращением из Сумеру! Как ты добрался? Как там твои дела с пряностями? Смог найти что-то полезное и вкусное?! Скорее расскажи об этом господину Дилюку, Паймон уже не терпится попробовать какой-нибудь новый коктейль!              — Эй-эй-эй, полегче, малышка, задушишь же — и плакали твои новые рецепты. Боюсь, такого наш суровый господин не простит даже тебе, — он аккуратно отцепил маленькие ручки, заметив, что ее ладони были перепачканы белой краской. Медленно провел рукой по шее — так и есть, на его пальцах теперь тоже красовались кипенно-белые капли. Паймон ойкнула и резво отлетела в сторону, с тревогой смотря на медленно шедшую к ним Люмин.              — Путешественница, скорее, скорее. Кэйа зол и готов убивать!       Кэйа хмыкнул. Злости не было, было недоумение и вопросы о том, есть ли в его квартирке растворитель. Отчитываться перед Джинн в новом имидже он был не готов. Люмин подошла к нему, уже вытянув руки для приветственных обнимашек (новшество, привезенное ею из пустыни. Кэйа принял его с радостью, но сразу же с темнотой внутри подумал: неужели и Дилюк тоже...?), но тут, вспомнив, оглядела себя — руки и платье у нее тоже были в краске, несколько разводов красовалось на лбу и кончике носа, волосы растрепались, в них запутались листья и маленькие веточки, придавая ей немного диковатый и хулиганский вид. Кэйа с удовольствием заметил, что выглядеть она стала лучше и счастливей, чем во время их прошлой встречи. На щеках у нее проступил легкий румянец, медово-ореховые глаза лучились спокойствием и тихой радостью, с рук почти сошла облупившаяся кожа — еще один дар пустыни, только куда менее приятный. Может быть, успокоение и приют в Мондштадте находил не только он. Люмин, тихо рассмеявшись, опустила руки и озорно подмигнула.              Кэйа не замечает, как снимает накидку, берет вторую кисть и начинает вместе с Люмин покрывать краской старую кору. Она рассказывает ему о прошедшем фестивале, старых-новых друзьях, неожиданных тайнах и внезапном появлении госпожи Алисы. Кэйа пропускает ее слова через себя, радуясь, что праздник прошел без происшествий.              —…А уже собираясь обратно в путь, мы вдруг случайно увидели в Гильдии несколько поручений от винокурни «Рассвет» и не смогли пройти мимо, — заканчивает Люмин, рисуя на стволе яблони едва заметную улыбочку, — за весь Фестиваль мы так и не застали Дилюка в таверне, поэтому решили заглянуть, проверить, все ли в порядке. И теперь, как видишь, белим деревья, корчуем пни, пропалываем грядки. …Кажется, я открываю в себе огородника-пенсионера.       — О, вот так, — тянет Кэйа, добавляя к рисунку Люмин кошачью мордочку, — Думаю, наш суровый господин потерялся во времени и просто забыл, что в городе его тоже могут ждать.              Люмин рисует рядом с котом несколько рыбок и бабочку. На последних словах Кэйи она застывает и смущенно-неловко поворачивается к нему. Даже Паймон перестает порхать рядом с ними попрыгуньей-стрекозой и опускается ниже. В сердце забирается беспокойство, готовое разбиться тревогой. Кэйа продолжает улыбаться, но чувствует, что улыбка на его лице превращается в защитный оскал. Ничего же не могло случиться. Если бы что-то произошло, Джинн или Розария точно бы ему написали, а Аделинда бы не стала стоять на солнышке и спокойно выбивать ковер… Не стала бы? Но именно так тогда и поступили на винокурне, после гибели Крепуса и отъезда Дилюка. Слуги продолжали жить своей обычной жизнью, будто бы ничего и не произошло, будто бы дом не опустел, а его хозяин просто вышел на прогулку. Будто бы только Кэйа понимал, что именно действительно произошло, будто бы только его сердце разлетелось вдребезги… Вместо тревоги душу и разум начинает заполнять липкий страх. Люмин легонько сжимает его руку, заставляя посмотреть в глаза. Он не переживет, он не сможет это услышать. Он хватается за нее, как утопающий.              — С Дилюком все нормально, Кэйа, — он выдыхает, — Он просто… получил несколько травм совсем недавно, поэтому не смог брать смены в таверне. И здесь тоже — раньше он оставлял большую часть работы на себе, а сейчас так вышло, что стало не хватать рук. А тут как раз подвернулись мы.              «Несколько травм», из-за которых Дилюк не выходит в таверну – звучат тоже очень тревожно (Кэйа хорошо знает упрямство Дилюка — помнит, как тот работал несколько вечеров подряд со сломанным ребром только ради того, чтобы вывести на чистую воду одного подозрительного типа), но, по крайней мере, в этом нет ничего неотвратимо-необратимого.              — Понятно, — выдавливает он.              Паймон внезапно оживляется.              — Кстати, мы же обещали Аделинде проверить, как он там! Но мы работали без перерыва уже два часа и заслужили обед, — в восторге от своей идеи говорит она, игнорируя ворчливое «вообще-то работала одна я, а ты ела рыбацкие бутерброды на дереве и скидывала на меня гнилые яблоки», — Кэйа, проведай господина Дилюка, а мы пообедаем!              Кэйа знает, что все еще не готов к встрече с ним, но теперь страх и облегчение смешиваются в душе в непонятный коктейль — и он понимает, что уйти, не увидев и не удостоверившись, что с Дилюком действительно все в порядке, не может и не хочет.              — Ну что же, если вы так настаиваете, — он разводит руками, неосторожно задевая кистью щеку. По глазам Люмин он понимает, что его уловка — скрыть беспокойство за беспечностью — не удалась. — Рассказывайте, куда идти.              …Оказалось, что за особняком была протоптана совсем незаметная тропинка, ведущая к краю леса. Раньше там стоял старый, покосившийся от времени сарай, снести который у господина Крепуса все никак не доходили руки. Одним летом они пробовали обустроить в нем свой тайный штаб, но отказались от этой затеи после того, как Дилюк провалился сквозь половые доски и чуть не пропорол себе гвоздями всю ногу. Теперь вместо сарая здесь возвышалась аккуратная беседка, отстроенная из белого камня. Ее колонны увивали желтые пышные розы, на поляне рядом нежно дрожали на ветру цветки сесилии. Любимые цветы Крепуса. На крыше беседки плел свою вязь дикий виноград, а рядом, будто бы облокачиваясь на нее, пышно-белыми цветами осыпалось незнакомое Кэйе дерево. Дилюк стоял рядом с ним, без своего обычного сюртука, в рубашке и брюках с подвернутыми штанинами, с забинтованной ногой и рукой на перевязи. На скуле виднелся глубокий, плохо заживающий порез. Белые лепестки падали на его волосы, застывая там нерастаявшим снегом. Здоровой рукой он держал грабли и ловко сметал листья в кучу, хотя Кэйа и видел, что дается ему это с трудом. Как обычно, не соблюдает постельный режим, который стопроцентно прописали ему целители, и норовит сделать все сам. Что за человек!              Дилюк поворачивается к нему. Несколько мгновений они оба стоят, не двигаясь. Кэйа вглядывается в знакомое лицо, пытаясь оценить обстановку, но, кажется, рациональная часть его мозга вышла из строя: он чувствует лишь почти дикую радость, абсурдную нежность и любовь. Конечно же, куда без нее. На иронично-дразнящие расшаркивания совсем нет сил. Он решает брать митачурла за рога: быстро подходит к Дилюку и забирает у него грабли, сразу же принимаясь убирать оставшиеся листья. Дилюк позволяет ему, отходя к беседке и приваливаясь к ней спиной, давая отдых пострадавшей ноге.              — К целителям ходил? — Кэйа знает, что Аделинда не позволила бы Дилюку даже спуститься со второго этажа, если бы он был серьезно ранен, но ему важно убедиться в этом самому. Дилюк хмыкает, но отвечает:        — Был. И у Барбары, и у Джинн. Ничего серьезного, переломы они срастили, но посоветовали на время дать костям покой.              — Вижу я, как ты даёшь им покой, — ворчливые нотки сами собой прорываются в его голос. Дилюк за его спиной вздыхает (и Кэйа не видит, но на бледном лице появляется мимолетная улыбка).       .       — Я и так свалил на работников и путешественниц всю уборку, а это место, — Дилюк медленно оглядел полутемную беседку, поляну с сесилиями и остановился на дереве, которое продолжало осыпать землю лепестками. Кэйа тоже поднял взгляд. — Я предпочитаю приводить его в порядок сам.              — А это дерево…              — Черемуха. Подарок одного клиента из Снежной. Прислал мне саженец вместе с подписанным договором. Посадил его без особых надежд, но она неожиданно прижилась, — Дилюк подошёл к дереву, ловко оборвал одну из веток и протянул Кэйе.              Он наклонился к мелким белым цветам и у него закружилась голова от сладкого, пьянящего запаха. Старая головоломка сложилась — именно так пах Дилюк весной последние годы. Этот аромат возникал и пропал столь резко и быстро, что Кэйа каждый раз терялся в догадках, не почудилось ли ему. Еще он вдруг понял, что они спокойно разговаривают, а Дилюк даже говорит ему больше пяти слов за раз, и подивился этому. Захотелось уточнить, не били ли его еще и по голове, но этим он бы точно прекратил то, что сейчас происходило. Вместо этого он указал на пострадавшую руку.              — Как это произошло?              Дилюк нахмурил брови и неожиданно стал похож на ребенка, которому стыдно в чем-то признаться.              — Сопровождал аэростат с вином до Ли Юэ. Около Каменных врат выскочили два пиро-мага… — по мнению Кэйи это звучит не очень хорошо, а то, что он слышит дальше нравится ему еще меньше, — Я смог загнать их в воду, но не заметил, что сверху была очень слабая порода.              — Знаешь, — он пытается казаться спокойным, но чувствует, что ему удается это не слишком удачно, — Звучит совсем не хорошо.              — Согласен, — кивает Дилюк, и Кэйа удивленно распахивает глаз: чтобы Дилюк — и признал, что что-то пошло не так? Он точно вернулся в свой Мондштадт, а не в какое-нибудь зазеркалье? — Меня тоже беспокоит, откуда там могли взяться маги Бездны.              А, нет, все с ним нормально. Он все также не может принять то, что Кэйю в таких ситуациях беспокоят не маги Бездны, не их наверняка темные делишки, а сам Дилюк. Конечно же, два пиро-мага у Каменных врат — это странно, как только он разберется со срочными делами по возвращении, то сразу сходит туда, чтобы проверить. В первую очередь его всегда будет волновать, в порядке ли Дилюк. Наверное, когда в детстве он попал в Монд и на винокурню, он так сильно стремился полюбить это место, что перестарался. И расплачивается с последствиями до сих пор.              Закончив уборку, они присаживаются в беседке. Здесь тихо и спокойно — никем не потревоженные кристальные бабочки сидят на бутонах роз. Кэйа осторожно ловит одну: любуется ее мерным изумрудным сиянием и отпускает. Можно встать и уйти, поручение от Люмин — проведать Дилюка — он уже выполнил. Но Дилюк молчит, наливая в единственный бокал лимонад и протягивая его Кэйе — и уйти отсюда, от него, от вполне уютного молчания нету сил. Слова вдруг идут из него сами, прорываются подснежниками по весне. Очень хочется заткнуться, но заставить себя Кэйа не может.              — Кстати о Бездне. Представляешь, в Сумеру мы с Люмин случайно натолкнулись на моего соотечественника! Только, в отличие от меня, у него больше прав на ту страну, о которой мы говорим. Оказывается, не только у меня есть потребность рассказывать ужасные вещи в самый неподходящий для этого момент — может, это наша национальная особенность, как ты думаешь? Так вот, он рассказал, что Альберихи напрямую были связаны с основанием ордена Бездны. И там без нас не обошлось, ха-ха-ха…              Он вываливает все это скороговоркой, понимая, что иначе рассказать об этом не сможет. И ожидает всполохов огня, криков ярости и приказа убраться с глаз долой. А получает — усталый вздох, внимательный взгляд из-под алых ресниц и бокал с лимонадом под своим носом.              — Пей, — говорят ему, и Кэйа пьет, искоса посматривая на Дилюка. Тот, о чем-то задумавшись, трогает незажившую царапину на лице, морщится и опускает руку на стол. Сегодня он без перчаток, поэтому Кэйа видит на бледной ладони сеточку мелких шрамов, еле заметный узор синих вен под кожей и россыпь мелких веснушек. Дилюк прочищает горло.              — Знаю. Люмин рассказывала мне об этом. Боюсь, твои дальние предки были бы в тебе ужасно разочарованы, — Кэйа отрывается от созерцания чужой руки и непонимающе переводит взгляд на лицо, чтобы увидеть… почти неразличимую, но улыбку?..              — Это еще почему они были бы во мне ужасно разочарованы? — получается сказать это только тихо, на грани шепота, но Дилюк слышит.              — Потому что капитан кавалерии Ордо Фавониус, рыцарь Морозного Ветра, сэр Кэйа Альберих вот уже несколько лет удачно вмешивается и рушит их планы, конечно же.              Ай. Ой. Видимо, Кэйа как-то незаметно для себя умер, и теперь вот сидит в своем раю. Он прикусывает щеку и сильно щипает себя за бедро — это не помогает, в голове гулким эхом звучат последние слова, оседают внутри светлячками, прорезая густую тьму.              Впервые ему не становится тошно от своего звания, произнесенного этим голосом.              Надо бежать, понимает он, пока еще есть возможность. Пока он не упал перед Дилюком на колени и не рассказал ему еще более страшную и стыдную тайну. Он обдумает все это ночью, в ее самый глухой час, пока будет прокручивать у себя в уме этот день, голос, слова, глаза, улыбку, вспоминая и повторяя их раз за разом, как заезженная пластинка.              Он неловко прощается, обещая прислать заметки по травам и пряностям Сумеру в ближайшее время, желает скорее залечить раны, счастья, здоровья и понимая, что уже начинает заговариваться, поворачивается спиной и быстрым шагом уходит-бежит из беседки.              — Кэйа! — ему просто надо притвориться, что он не расслышал окрика, ему просто надо…              Он оборачивается.              Дилюк стоит, держась рукой за одну из колонн.              — Во-первых, — говорит он строго, но в глазах его пляшут черти, — Винокурня в другой стороне. Там ведь дальше болото, забыл? Во-вторых, перед уходом обязательно найди Аделинду и смой с себя краску, ты и с ней выглядишь замечательно, но Джинн не оценит. И в-третьих…              Он замолкает, неловко кусает губы — Кэйе хотелось бы сказать, что он выше того, чтобы бессовестно на это пялиться (особенно после того, как осознал, что всю их встречу он сидел весь перемазанный белой краской, а Дилюк, Дилюк назвал его как?..), но совесть, кажется, пала смертью храбрых несколько минут назад. Поэтому он смотрит, счастливо умирая внутри от прекрасного вида и слов, что все-таки говорит Дилюк.              Он говорит:              — С возвращением, Кэйа.       

***

      …Что-то происходит между ними, что-то продолжает происходить. По возвращении в Монд Кэйа пишет Дилюку несколько писем: о том, что обследовал Каменные врата (и спрятал между строк, что поручил строителям проверить скалы на возможность будущих обрушений); о том, что интересного он нашел в Сумеру (скорее всего, Дилюк не узнает из его рассказов ничего нового, но в ответном письме все равно видит написанное родным почерком «спасибо»); о том, что все в городе скучают и ждут, когда же их любимый хмурый бармен вновь займет свое место за стойкой в «Доле ангелов» (и за этими «всеми» так удобно прячется уязвимое «я»).              Люмин остается на винокурне еще на некоторое время. Когда с уборкой покончено, она выбирается в город, беря поручения от Герты и Гильдии. Кэйа с удовольствием к ней присоединяется. Через несколько дней на их условленном месте встречи его ждет и Дилюк — без повязок и бинтов. На три голоса они все равно запрещают ему вмешиваться в заварушки, поэтому он насупившейся совой стоит в отдалении с Паймон. И мстит им с Люмин по-своему: разбирая каждый бой и рассказывая, что можно было бы улучшить. После они вместе обедают приготовленными Аделиндой пирогами и бутербродами, отчитываются в городе и Кэйа вызывается проводить их до винокурни, а потом Дилюк, не слушая возражений, провожает его обратно до Монда («уже темно и у меня все равно есть дела в городе»). Они медленно идут по мокрой от росы траве, ловят светлячков и говорят, как кажется Кэйе, обо всем и ни о чем одновременно. У Дилюка на все есть свое собственное мнение и как же приятно вновь вступить с ним в шутливую перепалку или серьезную дискуссию. Около городских ворот Дилюк желает ему спокойной ночи, вручает маленький букет из одуванчиков, астр и лилий калла, договаривается о делах на завтра и уходит. Кэйа смотрит на его освещенную городскими огнями спину и не находит слов.              Вскоре Дилюк наконец-то вновь выходит на смены в таверне. Кажется, весь Мондштадт и сам Барбатос празднует это — по городу парят лепестки цветов, а воздух пахнет вином и счастьем. Кэйа делится этим наблюдением с Розарией, сидя за стойкой, и получает в ответ хмыканье от Дилюка и непонятное «трунь» лиры Венти. Бард разворачивается к нему, отпивая одуванчиковое вино из своего бокала и задорно ухмыляется.              — Кажется, в последнее время ветра поменяли свое направление, м? — подмигивает он, — Стоит ли мне начать складывать новые баллады?              — Не понимаю, о чем ты говоришь, — Кэйа медленно качает своим вином из стороны в сторону. Рубиновая жидкость сияет и ловит отражения свечей. Он не хочет давать название тому, что медленно обретает форму — слишком часто он уже ошибался.              Дверь хлопает, впуская в таверну припозднившихся путешественниц, прохладу весеннего вечера и запах приближающегося дождя. Весь день по небу плавали темные, тяжелые тучи, а воздух был густым и будто бы застывшим в ожидании. Дилюк выставляет для них коктейли в высоких стаканах, Паймон быстро выпивает свой и начинает порхать около Кэйи, дергая его за меховую накидку.              — А мы слышали, а мы слышали, о чем бродяжка тут говорил! И Паймон тоже очень интересно, что же такое происходит между Кэйей и господином Дилюком!              Да нечему тут происходить, хочет сказать Кэйа, но почему-то молчит. Утыкается взглядом в бокал, предоставляя отдуваться Дилюку. Дилюк тоже молчит некоторое время, берет в руки бокал и медленно проводит по нему сначала чуть дрожащими пальцами, а потом полотенцем. Глубоко вздыхает и прыгает в пропасть.              — Мы встречаемся, — говорит Дилюк, не отрываясь от протирания бокала.              — Ты слышала, малышка Паймон. Все, как и сказал мастер Дилюк. Мы встречаемся, — Кэйа произносит это с легкой улыбкой, не вдумываясь в смысл слов, пока они не ударяют его по затылку. — Мы встречаемся?              На лицо лезет глупая, нервная улыбка, которую он не может контролировать. Он, конечно же, ослышался — там было либо «мы общаемся», либо «мыс качается» — но уж точно не то, что он услышал и так глупо повторил. Он поднимает взгляд на Дилюка, желая подтвердить свою догадку (стараясь не замечать, как дурная надежда все равно лезет в сердце и душу и зажигается там звездами — слишком больно и долго будет с них падать) и...              Архонты.              Дилюк смотрит на него с плохо спрятанной нежностью, как не смотрел очень-очень давно, а его лицо трогает мягкий румянец, так привлекательно выглядящий в свете ламп и свечей.              …Он прикрывает глаза, пряча взгляд — пушистые ресницы оставляют на щеках ажурные тени, сердце Кэйи стучит так сильно, что впору переживать, не пробьет ли оно грудную клетку и не скакнет ли попрыгунчиком к ногам Дилюка.              …А потом, глубоко вздохнув, снова открывает их, пригвождая Кэйю к месту силой огня, который в них горит. Если бы Кэйа попытался сейчас сбежать — упал бы на первом шаге как подкошенный, он чувствует, как его внутренности превращаются в слаймовое желе, как что-то творится со зрением, слухом, дыханием — все вдруг ощущается таким кристально-чистым, будто после оглушительного летнего ливня с грозой.              Все, на что он способен сейчас — это смотреть. Смотреть, как Дилюк отставляет бокал в сторону, как силой своего убеждения и угрозами «Венти, мне все равно, что ты Барбатос, ты тоже покидаешь таверну... нет, взять с собой бутылку нельзя», «Люмин, оставайся сегодня на винокурне и предупреди Аделинду, что меня ждать не надо, ночью обещают дождь. Я расскажу вам все завтра. Да. Нет. Хорошо. Прошу, сними Паймон с моего плеча, она меня сейчас задушит», «Розария, пожалуйста, просто помолчи...», смотреть, как он подцепляет зубами свои перчатки и быстро их снимает (он хоть понимает, что за такое зрелище и умереть-то не страшно), как присаживается рядом с ним, как берет своими бледными руками с россыпью веснушек и мелких шрамов его ладони...              — Кэйа, посмотри на меня, пожалуйста, — Кэйа и так смотрит, вот уже лет десять как смотрит, все никак не может насмотреться и, наверное, никогда не сможет.              Дилюк нежно поглаживает пальцами ремешки на его ладонях, иногда случайно задевая голую кожу под ними — от этих прикосновений по телу Кэйи пробегают разряды электро, и он не может контролировать дрожь. Хочется большего, с Дилюком ему всегда хочется большего. Он на секунду отстраняется, быстро стягивая перчатки, чтобы между ними не осталось ничего лишнего. Только кожа к коже.              Хочется поцеловать Дилюка в ладонь, пройтись губами по каждой костяшке и прикусить их, чтобы вырвать из горла хриплый вздох, хочется облизать его пальцы, ощутить вкус дыма, мяты и вина, хочется прочувствовать вкус Дилюка — и спрятать это знание далеко-далеко, где его никто не найдет и не отнимет.              — Если я поспешил… Или неправильно понял, что между нами происходит… Если ты не хочешь… Можешь послать меня к Бездне и ударить, — голос Дилюка хриплый и за внешним спокойствием Кэйа ощущает грусть и щепотку страха. Он никогда бы больше не хотел слышать эти горькие ноты в чужом голосе. На лице Дилюка все еще алеет заживающая царапина, Кэйа поднимает руку и осторожно проводит пальцами по ее краям. Дилюк прикрывает глаза и совсем по-кошачьи толкается головой в его ладонь. Вторая рука зарывается в густые огненные пряди, распуская хвост.              Дилюк притягивает его ближе. Кэйа привстает с барного стула и теперь смотрит на Дилюка сверху вниз, желая навсегда запомнить миг, когда мир разрушился и собрался заново. А потом ничего не остается — потому что Дилюк поднимает голову и нежно-горько-мягко-больно-сладко целует Кэйю.              Он вдруг слышит, что на улице уже давно идет сильный дождь. Что крупные капли барабанят по крыше и бьются в окна. Он смотрит в окно – там, в зеркальном отражении Кэйа отчаянно хватается за Дилюка, а Дилюк с таким же, если не больше отчаянием, обнимает его в ответ. И целует.              Архонты, они же целуются.              Если бы он рассказал об этом себе шестнадцатилетнему, то тот до одури влюбленный подросток умер бы от счастья и зависти где-то посреди виноградников. Впрочем, он и сейчас был влюбленным — до одури. Поэтому предпочел не думать о каких-то эфемерный вещах, а заниматься тем, что действительно важно — покрывать поцелуями любимое лицо, гладить грудь, плечи, ключицы, шептать совершеннейшую чушь в покрасневшее ухо, нежно его облизывая — и ловить в ответ тихие восхищенные вдохи, аккуратные укусы в костяшки пальцев и поглаживания выступающих позвонков на спине. Им нужно прекратить хотя бы на мгновение – иначе Кэйа точно сойдет с ума.              Дилюк расстилает свой сюртук на полу таверны и тянет Кэйю к себе. Теперь они лежат, вплавившись друг в друга. Сердце стучит как заполошное, по всему телу разливается темный жар, но нынешняя ночь создана не для этого.              Кэйа обвивает Дилюка хищной лозой, желая спрятать его от всего мира. Заявляя на него свои права.              Это теперь — мое.              Дилюк хмыкает, будто бы считывая его мысли. Проводит холодным кончиком носа по оголенной груди. И тут же согревает ее своим жарким дыханием, соглашаясь — да, я твой.              А ты мой.              Кэйа клюет поцелуем его огненную макушку. Обнимает еще крепче. И отвечает на вопрос, заданный, кажется, вечность назад.       — Дилюк. Я хочу. Я хочу быть с тобой. Пожалуйста. Отныне и навсегда.              Он и не заметил, что начал плакать. Дилюк приподнимается, ловит губами слезы и тихо, чтобы никто не подслушал, шепчет ему на ухо свою клятву.              — Я тоже буду с тобой. Отныне и навсегда.                     ***       …Уже на грани сна Кэйа вдруг возмущенно пинает Дилюка ногой.              — То есть ты все это время знал, что святой, о бездна, Барбатос — это Венти?! Архонты, как теперь жить… как мне теперь с ним пить…              — Счастливо и свободно, — широко улыбается ему Дилюк, эта улыбка освещает таверну сильнее звезд, сильнее солнца, и за это счастье на бесконечно любимом он готов простить ему все, — Как и завещал нам святой, как ты говоришь, Барбатос. Вечно молодой и вечно пьяный.