секретный ингредиент.

— Слишком мало сахара, — раздается ехидное замечание. Этот низкий, почти всегда с нотками снисходительного смеха, голос Аль-Хайтам узнает из тысячи. Тем более, кто еще мог пробраться ночью в запертую кондитерскую, если не тот, кто делал это уже десятки раз, ловко выцепляя момент чужого присутствия и неслышно забираясь через распахнутое настежь окно. — Убери свои руки от теста, Кавех, — строгий наказ, который, как и всегда, будет проигнорирован. Аль-Хайтам отворачивается от шкафчика со специями и смотрит со всем возможным осуждением. Кавех дурашливо всплескивает руками, поднимая их вверх раскрытыми ладонями, обманчиво капитулирует, чтобы исподтишка совершить еще какое-нибудь преступление. Он делает так постоянно: устраивает пакость, якобы раскаивается, обещает — словами и жестами — больше не творить ничего предосудительного, а после, в самый неожиданный момент, бьет на поражение. — И слезь со стола, только твоей шерсти в выпечке не хватало, — кривит нос Аль-Хайтам, шлепая Кавеха по бедру пакетиком с палочками корицы и понукая спрыгнуть на пол. — Это секретный ингредиент, — озорно парирует тот и даже не думает двигаться с места, крепко цепляясь пальцами за столешницу для удержания позиций. — Кусочек магии ёкая для остроты ощущений. — Обойдемся без твоих особых «подарков», — устало закатывает глаза Аль-Хайтам. — Достаточно прошлого раза, когда из-за тебя все посетители кондитерской галлюцинировали несколько часов. Кавех прикрывает рот ладонью, для верности припечатывая сверху еще и пушистым пшенично-бурым хвостом с бордовым кончиком. Смех все равно читается по искоркам-всполохам на его карминных радужках — одной чуть более светлой, родной, и чуть более темной, искусственной, рубиновой. Аль-Хайтам ловит себя на старом вопросе — больно ли было вживлять драгоценный камень в глазницу и почему Мастер выбрал именно это место — в качестве наказания? Его-то собственный — половинчатая призма изумруда с четырьмя гранями — инкрустирован в браслет, извечно болтающийся на левой руке. — Да ладно тебе! Было забавно, — беззаботно откликается Кавех, наконец пережив приступ немого самодовольства от своей прошлой выходки. Он болтает ногами в воздухе, как ребенок, то и дело задевает мыском ботинка чужое бедро. Аль-Хайтам загребает миску и разложенную рядом утварь и отодвигается чуть левее по столу, чтобы уйти от прикосновений — не раздражающих, но выбивающих из колеи. Кавех замечает попытку побега, но не спешит отправляться в погоню, хотя кончик хвоста метёт в опасной близости от оголенных запястий. Он продолжает: — И вообще, что плохого в том, что я ненадолго дал возможность людям прикоснуться к своей мечте? Им же не какие-то кошмары с полчищами монстров привиделись, а исполнение самых потаенных желаний. — Кавех закусывает губу, демонстрируя острый клычок. — Интересно, а чего бы хотелось вам, вице-капитан? Мне кажется, за рыцарской галантностью и чрезмерной чопорностью кроется что-то… пикантное. Кавех часто скачет в обращениях от «ты» к «вы». Не потому, что вспоминает об иерархии и статусах, и уж тем более не потому, что их уважает. Он насмехается в подтексте, выказывает почет с лисьей издевкой. У Аль-Хайтама от такого печет скулы и переносицу. Да так сильно, что хочется приложить к лицу лед или хотя бы прохладные мельхиоровые столовые ложки. Но вместо этого к коже прижимается ледяная тыльная сторона чужой ладони — к одной щеке, ко второй, ко лбу. — Вице-капитан, вы случаем не заболели? У вас болезненный вид, и кожа горит, — фырча, интересуется Кавех и не убирает руки, ласково поглаживает костяшками. — Я в порядке, — сквозь стиснутые зубы выталкивает Аль-Хайтам и дергает головой. — Можешь хотя бы не мешаться, пока я не закончу? Настенные часы над дверью в зал кондитерской показывают далеко за полночь. Стрелки медленно ползут к отметке в три ночи. Сбор гостей на чаепитие в лесу назначен на полдень, и остается не так много времени, ведь перед началом мероприятия нужно проконтролировать подготовку площадки. И, в общем-то, неплохо еще успеть поспать хотя бы пару часов, чтобы не клевать носом весь день — ведь больше некому взять на себя организаторские задачи. Нет, конечно, их можно делегировать, но Аль-Хайтам не хочет перепоручать свою работу. Кто знает, вдруг обслуга будет неаккуратна и уронит коробку с чайным сервизом? Под его руководством не должны случаться промашки. Проще сделать все самому, себе доверия больше. Аль-Хайтам придвигает жестяную коробку с сахаром, откидывает крышку и запускает внутрь ложку. В шутливых комментариях Кавеха все-таки бывает и польза, например в прошлый раз он тонко подметил недостаток рома в пропитке коржей для праздничного торта, а в позапрошлый — своевременно почувствовал аромат гари из духовки и спас партию лимонных платочков для благотворительной ярмарки. Поэтому тесто с тихим хлюпом затягивает в себя песчинки сахара. Кавех победно потирает друг о друга ладони, будто затянутые в бордовые перчатки — в полуживотной форме у него кожа вплоть до середины предплечий неестественного оттенка, как кончик хвоста, пух ушей и некоторые пряди волос. Тянется к тесту для снятия новой пробы, но получает новый шлепок — теперь уже по пальцам — и, коротко скалясь, обиженно шипит. Не любит, когда его ограничивают. Впрочем, даже в дискомфорте он находит выгоду. — А меня наградят за хорошее поведение? — строит глазки Кавех и расплывается в плутовской улыбке, не обещающей ничего хорошего. — Чего ты хочешь? — усталость пополам с раздраженностью как предвкушение чего-то бессмысленного, глупого и обязательно смущающего. Кавех склоняет голову набок и складывает уши крыльями птицы, прижимая их к макушке. Смотрится до одури трогательно и безопасно, как домашний питомец в ожидании хозяйской ласки. Хотя взгляд из-под ресниц — хищник, играющийся с добычей. Аль-Хайтам привык, не ведется. Но вздрагивает, когда когтистые пальцы накрывают ладонь, удерживающую венчик для замешивания теста. — Вице-капитан почешет меня за ушком? — мурлычет Кавех безобидно. Под кожей будто пылают угли, тлеют и застилают глаза дымной пеленой, и голова слегка идет кругом. Аль-Хайтаму знакомы эти ощущения — дестабилизация, переизбыток эссенции. Он крепче сжимает одной рукой венчик, а второй — край миски. Концентрируется на механических действиях — пять кругов по часовой стрелке, столько же против. Отслеживает дыхание — вдох через нос, выдох через рот. Игнорирует занимающийся жар в теле, глупо надеясь, что удастся перетерпеть. С Кавехом под боком эта задача — не-вы-пол-ни-ма. — Ну так что, вице-капитан, уговор? — Да. Можешь на время занять себя натиранием корицы, чтобы было не так скучно. — Хотите моей помощи, вице-капитан? — хмыкает Кавех. Укладывается на столе, подпирая щеку кулаком и занимая собой все свободное пространство. Почти сворачивается калачиком вокруг пока еще не состоявшихся маффинов, даром что хвостом не обвивает миску. Продолжает мешаться, привлекая к себе внимание, хотя они договорились. Как будто все могло быть по-другому. — За это вам тоже придется меня как-то наградить. Вице-капитан погладит меня где-то еще? Или, — Кавех хулиганисто блещет глазами, — вице-капитан позволит погладить себя? Аль-Хайтам давится воздухом и усерднее тупится в бледно-желтую поверхность теста, пересчитывает мелкие пузырьки на ней — один, пять, десять, двадцать. Ищет в себе силы на ответ, но не находит, так и продолжает стоять столбом под насмешливым ждущим взглядом. Кавех стучит когтем по железному боку миски, вмиг рассеивая туман в мыслях и обращая Аль-Хайтама в слух. — Думаю, будет честным, если вице-капитан даст почесать себя за ушком. Я слышал, они у него очень чувствительные. Неплохо бы проверить эти слухи. Идет? — Кавех лениво растягивает слова в своем предложении и потягивается следом за ними, отчего полы застегнутого лишь на пару пуговиц серо-белого пиджака разъезжаются в разные стороны и еще больше оголяют подтянутую грудь. Аль-Хайтам туда не смотрит. Прокашливается и выдвигает встречное предложение: — Вице-капитан не надерет уши одному наглому ёкаю, повадившемуся нарушать его спокойствие, и милостиво придержит свою шпагу в ножнах, если этот самый наглый ёкай соизволит выполнить просьбу. — О, ёкай будет очень расстроен, если шпага вице-капитана останется в ножнах, — низко урчит Кавех и ерзает на столе. Задевает коленом ложку для сахара, и та с громким звяком падает на каменный пол. Он вскидывает брови в притворном удивлении и округляет рот в немом «о». — Упс! Аль-Хайтам прикрывает глаза и с нажимом выдыхает. Сгибает колени, придерживаясь рукой за стол и садясь на корточки, чтобы разыскать упавший прибор. А когда поднимается, сталкивается нос к носу с Кавехом. Они так и зависают: Кавех упирается ладонями по обе стороны от многострадальной миски, нависая над ней, а Аль-Хайтам, зачарованный искристым рубиновым взглядом, стоит напротив. Между их лицами преступно маленькое расстояние, чужое дыхание, оседая на губах, ощущается как свое собственное. — Не ломайся ты так. Знаю же, что тебе нравится, когда я тебя трогаю, — Кавех потирается о чужую щеку кончиком носа, таким же холодным, как и его руки, ведет им вбок к уху и уже зубами цепляет мочку, отчего все тело прошивает волна дрожи, и волосы на загривке встают дыбом. Аль-Хайтам молчит не столько из-за сковавшего его горячего паралича, сколько из-за того, что ему банально нечего сказать. Кавех прав — нравится. Слишком даже, до зубовного скрежета и уплывающего за горизонт сознания. До полной отключки всего разумного и рационального и исступленного желания прикосновений, ласки и поощрительного низкого шепота. Невольно в голове всплывают воспоминания, чем закончилось прошлое несанкционированное проникновение Кавеха на кухню кондитерской. Аль-Хайтам тогда осваивал новый рецепт — капкейки «Красный бархат». Тоже ночью — в самое благостное и тихое время, когда вокруг ни души. Ну, разве что Кавех, который гуляет сам по себе, где и когда ему вздумается. Он так же вился под боком, щекотал беспокойным хвостом руки, сыпал неуместными комментариями и настойчиво навязывался помочь с украшением выпечки. И как-то так вышло, что взбитые сливки из баллончика оказались не на мягкой шапочке свежеиспеченных капкейков, а у Аль-Хайтама на носу. Кавех привычно деланно извинялся, корил себя за кривые руки и с завидным рвением принялся за уборку. Языком. Вылизывал медленно, рваными движениями одного кончика, смакуя каждую сладкую каплю подтаявших от тепла кожи сливок и каждую секунду происходящего. Придерживал за загривок, несильно впиваясь когтями в тонкую кожу, тем самым как бы намекая: дернешься — тебе будет хуже. А Аль-Хайтам и не собирался вырываться. Замер в чужих руках и дышал через раз, с ужасом наблюдая за скольжением языка по своему носу. И нет-нет да соскальзывал в мыслях на то, каково было бы ощутить его в других местах. Ни за кем во всем королевстве Кляйн не было замечено способностей к телепатии, но Кавех будто проник к нему в голову. С тихим смешком перемазал сливками еще и шею, запачкав воротничок кителя, а потом с не меньшим старанием смел следы своего преступления, напоследок прикусив до мелких ямочек-углублений на коже дергающийся от частых сглатываний кадык. И отстранился, облизываясь сыто-сыто, как после вкуснейшего ужина в поместье Мастера, куда он заглядывал в разы реже, чем куда-либо. Это странно, но сейчас, когда лицо Кавеха снова так близко, Аль-Хайтаму хочется повторения. И чтобы Кавех зашел дальше дразнящих заигрываний. Возможно, все дело в зашкаливающем количестве эссенции. Внутренний голос Аль-Хайтама успокаивает заверениями: «Конечно, все именно так, Кавех и его прикосновения совсем ни при чем». Вице-капитану ведь не пристало интересоваться кем-то в интимном ключе и заниматься сомнительными непотребствами. — Я так и не услышал ответа, вице-капитан, — выдыхает в самое ухо Кавех, отчего вниз по позвоночнику бежит пульсирующий заряд. Такой горячий и пробирающий до костей, что совсем не ясно — это собственная Дендро-энергия или чужая Пиро. — Наш обмен в почесывании ушек в силе? Едва слышное «да» срывается с губ против воли. Кавех довольно усмехается и отползает назад, на уже облюбованную сторону стола, послушно подхватывая мраморную ступку с пестом и пакетик с корицей. Подозрительно затихает, кроша в коричневую пыль пряно-душистые палочки, и действительно больше не отвлекает. С увеличением расстояния между ними морок желания ослабляется, растекается по периферии сознания, чуть подергивает темнотой по краям зрения. Почти не мешает. Под мерный стук камня о камень Аль-Хайтам вымазывает жестяные формы с шестью углублениями сливочным маслом и присыпает дно каждого молотой крошкой печенья. Снова вооружается венчиком, кивком головы указывает Кавеху ссыпать коричный порошок в миску и наскоро перемешивает, доводя тесто до полной готовности. Зачерпывает чистой десертной ложкой несколько капель, проверяя, не переборщили ли со специями, — вроде неплохо. Кавех призывно часто моргает, в немой просьбе дать и ему оценить вкус. Аль-Хайтам перехватывает ложку за середину и протягивает ему, чтобы взял ее сам. — Нет, — упрямится Кавех, скрещивая руки на груди, — покорми меня с рук. Аль-Хайтам подносит носик ложки к его губам. Оказывается, это тоже неправильно. Кавех обхватывает чужое запястье, направляет отложить столовый прибор и обмакнуть пальцы в тесто, а после подносит их ко рту. Все это вводит в гипнотический транс, и Аль-Хайтам может только смотреть, снова оказываясь в плену влажных и мокрых ощущений, по которым, если честно, он даже успел соскучиться с прошлого раза. Кавех с упоением обсасывает перемазанные в сладком и липком пальцы, обтирает губами подушки и звучно причмокивает, явно оставаясь довольным произведенным эффектом. — Вот теперь сахара достаточно, — замечает он. — Жду не дождусь, когда кексы будут готовы. Ты же выделишь мне одну штучку на дегустацию? — Что мне за это будет? — уточняет Аль-Хайтам, принимая правила чужой игры, где обычно занимал роль ведомого, а не ведущего. — Хм, — задумчиво мычит Кавех, вновь растягиваясь на столе и зарываясь щекой в уложенный перед собой хвост. — Тебе вроде понравилась идея равноценных наград. Поэтому как насчет того, чтобы я тоже покормил тебя с рук? — А это, — Аль-Хайтам неопределенно ведет рукой в воздухе и вопросительно изгибает бровь, — была внеплановая награда для тебя? Тогда за тобой должок. И нужно придумать что-то еще. Кавех смеется подтрунивающе, но как-то мягче обычного. Словно понимает: сломал наконец-то, прогнул под себя. Что теперь можно ослабить напор. Или нет. — Могу предложить ответную дегустацию. Правда, не кексов. Аль-Хайтам ведет взглядом по телу Кавеха от лица к бедрам. В горле образовывается склизкий комок подавляемых в прочее время желаний. И снова этот жар в теле, как будто его запекают изнутри при высоких температурах до хрустящей корочки. Внутренний голос меняет тональность на заискивающую и подбадривающую. «Тебе это нужно, соглашайся», — нашептывает он. На сопротивление никаких сил, они все спущены на удержание непроницаемого выражения лица, чтобы не выдать и толики душевных метаний. — Хорошо, — соглашается Аль-Хайтам, выдержав, на свой взгляд, достаточную паузу, способную скрыть его не заинтересованность — потребность в такой награде. Улыбка Кавеха блаженная: — Тогда ставь уже свои кексы в духовку и получишь свою награду загодя. Руки дрожат от нетерпения, поэтому тесто то и дело проливается мимо формы, застывая густыми каплями на столешнице. Кавех набирает их подушечкой указательного пальца и отправляет в рот, раздразнивая еще сильнее, разогревая внутреннюю духовку Аль-Хайтама не просто до высоких, а до критических температур, выжигающих все до черной копоти. Ее хлопья вьются у него перед глазами, отчего не сразу получается подхватить последнюю форму со стола и отправить ее уже в настоящую духовку на кухне, не забыв выставить рычажок таймера на нужное время. Аль-Хайтам оборачивается к Кавеху спиной за сегодняшнюю ночь не впервые, не ждет подвоха, но он случается. К нему неслышно прижимаются сзади всем телом, когтистые ладони ложатся на живот, в сантиметрах от кромки брюк, и царапают оголенный прямоугольник кожи, а хвост плотно обвивает бедра. Катастрофа для человека, чей уровень тактильности колышется в пределах нуля день ото дня. Аль-Хайтама добивает горячий выдох на ухо: — С чего начнем: с ушек или с дегустации? Кавех забивает собой почти все сенсорные ощущения. Слух — шелест дыхания, шаловливые вопросы и частые удары сердца, гулко отдающиеся в лопатки и собственное тело. Зрение — бордовые когти, раскрашивающие кожу в тот же цвет. Осязание — щекотка кончиком хвоста, тяжесть подбородка на плече и контрастные холодно-горячие прикосновения. Обоняние — душистый хвойный шлейф и лесная влажность, улавливаемые только при близком контакте. Не хватает только вкуса. — Сколько там времени нужно твоим кексам? Полчаса? Думаю, успеем со всем, так что не задумывайся серьезно над выбором. — С ушей? — собственный голос звучит невероятно затравленно и жалко. И это отдается липким стыдом, стекающим по пищеводу. — Как пожелает вице-капитан, — смешливо рапортует Кавех. Он рывком поворачивает Аль-Хайтама к себе, притискивая поясницей к углу кухонного гарнитура чуть поодаль от духовки — заботится, чтобы не обжегся о раскаленный воздух, вырывающийся из щели между ее дверцей, — обхватывает его лицо за щеки и щекочет когтями под ушами порхающими прикосновениями. В рубиновом мареве глаз Аль-Хайтам видит свое млеющее отражение и плавится только сильнее от понимания, что не у него одного взгляд мутнеет с каждой секундой. Это почти расслабляет натянутые до предела нервы, пускает кислород в кровь, отчего Аль-Хайтам чувствует себя ватным и не способным устоять на ногах без поддержки. Кавех подпирает его собой, не давая сползти на пол. А после сам опускается вниз, медленно стекает на колени, мимолетом обтираясь грудью вдоль всего тела. Задирает голову, прижимаясь подбородком к паху, и смотрит понукающе-просяще. Ноги превращаются в бескостное желе, и Аль-Хайтам готов рухнуть следом, когда Кавех бархатисто урчит, потряхивая пушистыми ушами: — Ваша очередь, вице-капитан. Я даже преклонил перед вами колени ради этого. Мягкие, шелковистые — первое, что приходит в голову, когда пальцы зарываются в густой мех. Теплые, согревающие — когда ногти спускаются к основанию ушей и царапают их. Чувствительные — когда Кавех, жмурясь, рокочуще хрипит-рычит и ластится, подставляясь под прикосновение, как домашний питомец. Аль-Хайтам заворожен картиной в своих ногах — властный сильный ёкай едва не валяется перед ним лапами кверху, жмется щекой к паху и издает непристойные звуки. Может, это галлюцинация, как у тех бедолаг, о которых они говорили? Не зря ведь Кавех интересовался его потаенными желаниями. И теперь наверняка забавляется, насылая красочные видения, пока сам, настоящий, сидит по-прежнему на столе и цепко наблюдает за происходящим, высматривая новые поводы для подколов. Но могут ли быть видения настолько осязаемыми? Аль-Хайтам не знает и знать не желает, пока перед его глазами и под его пальцами Кавех. Настоящий или ненастоящий — без разницы. Главное, что он ощущается. — Достаточно, — говорит Кавех. Его когти царапают, бережно, не оставляя и зацепки, ткань штанов на чужих бедрах. Когда они поддевают пуговицу над ширинкой, у Аль-Хайтама с новой силой печет лицо. Кавех гаденько ухмыляется, смотря снизу вверх. Прижимается раскрытым ртом к паху и проводит им вдоль выпирающего из-под штанов члена, опаляя дыханием так, словно касался обнаженной кожи. Аль-Хайтам впивается ногтями в край столешницы позади себя и стыдливо отводит взгляд в сторону. Не такой «дегустации» он ожидал. Хотел, может быть, но явно не ожидал, думая, что Кавех намекал на иной расклад. Почему-то образ Кавеха с его членом во рту кажется более постыдным, чем фантазии о том, как он сам отсосет Кавеху. Может, дело в том, кто контролирует процесс. У дающего больше власти, чем у принимающего. Не просто больше — она вся у него. И Аль-Хайтам боится отпускать себя, отдаваться на волю кого-то другого. Даже если это Кавех. Нужно оттолкнуть, отстраниться, уйти, убежать — и после тягостно лелеять мечты о неслучившемся. Так гораздо проще, чем с невероятной скоростью плавиться огнем в чужих глазах. Аль-Хайтам почти возвращает себе самообладание и собирается произнести очередной бессмысленный наказ, как Кавех ловко подскакивает на ноги и тянет его за собой к столу, на который тут же забирается, устраиваясь задницей между кухонной утварью. Он давит на плечи и елейно и в то же время жестко произносит: — На колени. Все представления о распределении власти разбиваются вдребезги. Происходящим управляет от и до Кавех и только Кавех. Распоряжается жестами, взглядами, вздохами. Укладывает руки Аль-Хайтама себе на пах, помогает расправиться с брюками, потому что его пальцы совсем не дрожат и им легко поддаются и тугая пуговица, и мелкие застежки-крючки. Ласково издевается, поглаживая когтем по обкусанным и припухшим губам: — Мне кажется, вам не хватает выдержки, вице-капитан. Неужели солдат королевского гарнизона не учат сохранять трезвую голову в стрессовых ситуациях? — Кавех насмешливо склоняет голову вбок и крепко хватает Аль-Хайтама за подбородок, не оставляя возможности отвернуться и вынуждая смотреть глаза в глаза. — Вам стоит взять себя в руки. И не только себя. Аль-Хайтам бы кивнул, но все, что ему остается — послушно моргнуть и обхватить основание члена пальцами. Кавех поощрительно мурчит: — Так-то лучше. Не спеши никуда, будь обходительным. Люблю, когда меня касаются нежно и с трепетом. Аль-Хайтам неловко переминается на месте. Колени болезненно упираются в каменный пол, а голени стремительно затекают от неудачного распределения веса — к своему собственному добавляется тяжесть ног Кавеха, которые тот закинул ему на плечи. Аль-Хайтам мешкается всего несколько мгновений, но все равно получает за это тычок пяткой под лопатки. Это идет вразрез с просьбой не спешить, немного путает, потому что за время службы при дворе он привык к четким и строгим приказам, которые не подлежат двойственным трактовкам. А Кавех — весь в подтекстах, эвфемизмах и взаимоисключающих распоряжениях. Аль-Хайтаму сложно перестроиться на новый лад. Поэтому получает второй ощутимый тычок, когда ведет плотным кольцом пальцев по члену слишком быстро и, судя по свистящему шипению Кавеха, болезненно. И еще один, когда случайно царапает ногтем чувствительную уздечку. Аль-Хайтам сосредоточенно подбирается, старается больше не допускать промашек. Под его руководством — мнимым — их не должно случаться. Старания вознаграждаются — Кавех слабо постанывает, запрокинув голову, а его хвост отрывисто вздымается вверх и падает обратно вниз, периодически изламываясь в кончике. Аль-Хайтам размазывает выступившие капли смазки по стволу, так рука скользит лучше, приятнее для Кавеха, который все чаще срывается на более протяжные, но все еще тихие стенания. Аль-Хайтам поднимается взглядом выше от члена и ловит желание усеять лицо Кавеха поцелуями. Проверить, как сильно горит его кожа под глазурным румянцем, легшим тонким слоем на скулы. Прижаться к губам, чтобы после уже Кавех влажно вылизал ему рот своим невозможным, длинным и юрким, языком, который сейчас зажат между острыми клыками. — Думаю, пора переходить к основному блюду, — направляет Кавех, перехватывая чужой взгляд и указывая вниз на свой член. Аль-Хайтам следует по заданной траектории и сглатывает вязкую сладковатую слюну с едва ощутимым привкусом коричного теста. Кавех на вкус — тоже сладковато-пряный. Головой понимается, что это невозможно, но на языке растекается вязкая патока. Аль-Хайтаму нравится до безумия, до той самой отключки всего разумного. Наконец Кавех занимает собой все сознание без остатка, забивается во все рецепторы. Но этого все равно мало — особенно его голоса, сошедшего до едва слышных хрипов и стонов. Словно ему вдруг разонравилось то, что Аль-Хайтам сейчас делает с ним. Предположение подхлестывает приложить больше усилий. Аль-Хайтам кружит языком по головке, аккуратно проникая самым кончиком в узкую щелку на ней, вылизывая досуха. Плотно сжимает губы, насаживаясь медленно, постепенно, чтобы не закашляться с непривычки. Помогает себе рукой — поглаживает пальцами шовчик на мошонке и поступательно сжимает потяжелевшие яйца в ладони. Ловит ртом вибрацию, прошившую все тело Кавеха от резко прорезавшегося урчания, неожиданного для них обоих — глаза Кавеха распахиваются в удивлении, на секунду открывая его с новой, уязвимой стороны. Вот это, пожалуй, вкуснее всего. Награда лучше, чем член на языке и залившая рот сперма. Кавех собирает спрятавшуюся в уголке губ Аль-Хайтама белесую каплю и растирает ему по языку, улыбаясь шало одними глазами, с пляшущими в них чертенятами. — Понравилось? — Очень, — честно признается Аль-Хайтам, облизываясь и утираясь тыльной стороной ладони. Поднимается на нетвердых ногах, кривясь от тянущего ощущения в затекших мышцах, и, поравняшись лицом с Кавехом, смотрит в эту хитрую лисью мордочку, изображающую святую невинность. — Мы еще не закончили, — произносит он, проходясь кончиком хвоста по чужой руке от запястья до плеча и обратно. — Я помню, что обещал тебе один кекс, когда они будут готовы. Кстати, они уже скоро… — Нет-нет, милый, — хвост снова обвивается вокруг бедер, гораздо крепче, сковывающе, — ты забыл про десерт. Ладонь Кавеха ложится Аль-Хайтаму на пах, сжимает по-прежнему стоящий член. Равноценные награды, точно. Или как там это все обозвал Кавех? Уже и не разобраться, что есть что и кому полагается и принадлежит. — Вице-капитану тоже нужна небольшая разрядка, — голос Кавеха та же патока, сладкий и вязкий. — Хочу посмотреть, как ты будешь ублажать себя. Аль-Хайтам дергается, отступая назад, но хвост настойчиво тянет его обратно, ближе к Кавеху. Тот теми же мастерскими и отточенными движениями расправляется с застежками на чужих штанах и приспускает их вместе с бельем, случайно касаясь холодными — тоже что-то из разряда невозможного — костяшками пальцев разгоряченной плоти. Аль-Хайтам хмурится, впериваясь взглядом в свой член. Он не касался себя даже в одиночестве, что уж говорить о присутствии кого-то — Кавеха — рядом, в наблюдателях. Это неловко, стыдно, возбуждающе. Кавех придвигается ближе и тянется к уху, смеется в него: — Ты же только что это делал. Тут нет ничего сложного — просто повтори на себе. Пушистое ухо, подрагивая, щекочет кончик носа, и Аль-Хайтам сдавленно чихает, как бы подтверждая — действительно просто. Провести кулаком от основания члена до головки, собрать с нее выступившую смазку, потереть уздечку и усилить нажим пальцев на финальных движениях. Кавех подбадривает. Шепчет горячечные «умница», «да, вот так», «еще немного», «приятно видеть удовольствие на лице вице-капитана». Доводит до исступления, размазывая липкое семя между своих пальцев и слизывая его с них с утробным порыкиванием. Аль-Хайтам в полной прострации. Все ощущения исчезают, тело становится оболочкой для пустоты, и существует оно в вакууме. Нет ни вышедших из берегов грозных волн эссенции, ни вездесущего Кавеха, ни аромата выпечки из духовки за спиной. Ничего. Только вспышка уютной и мягкой, совсем как уши и хвост ёкая, черноты, длящейся абсолютно непонятное количество времени. Аль-Хайтам выныривает из нее, когда все же улавливает запах горелого. О, Боги, кексы на сегодняшнее чаепитие. Он смаргивает остатки непрошеного помутнения. Штаны на нем застегнуты, на Кавехе, восседающем на столе и беззаботно размахивающем ногами в воздухе, — тоже. Часы показывают начало четвертого утра. Может?.. Аль-Хайтам трясет головой — подумает после, сейчас главное попытаться спасти выпечку. Он открывает духовку, придерживая ручку дверцы полой своего плаща, так быстрее, чем искать прихватки или поварскую варежку. В лицо ударяет обжигающий густой воздух и запах сладких углей. — Кавех! — зло кричит Аль-Хайтам, рукой разгоняя жар, прежде чем вытянуть наружу противень. — Да-да? — Ты же говорил, что мы все успеем! И смотри, что вышло — мне придется все переделывать. — «Мы все успеем»? — заинтересованно уточняет Кавех. Аль-Хайтам оборачивается на него через плечо и замирает под изучающим, препарирующим взглядом. — И что же мы должны были успеть? У Аль-Хайтама кровь стынет в жилах. Вот же мерзкий гаденыш и его не менее мерзкие фокусы. — Ты! — выпаливает Аль-Хайтам, обвинительно наставляя на Кавеха указательный палец. — Мог бы и последить за выпечкой, пока я витал в облаках твоих иллюзий! Кавех заливисто смеется. — Не переживай, сейчас все исправлю. — Он щелкает пальцами. — Проверяй. Аль-Хайтам наклоняется к духовке и принюхивается — никакого запаха горелого. Выдвигает противень с невероятно идеальными подрумянившимися кексами. Немыслимо. — Вижу, ты сегодня не в настроении, — раздается позади лукавое. Кавех уже сидит на подоконнике, свесив ноги на темную улицу. — Почешешь за ушком как-нибудь в следующий раз. А заодно все-таки расскажешь о своем потаенном желании. Блаженство на твоем лице меня очень заинтриговало. Аль-Хайтам даже не успел выругаться, как Кавех растворился в ночи, махнув на прощание хвостом.