There Flickers A Light (Там мерцает свет)

      Она бежала, и её сердце колотилось.       Её сердце билось словно молот в её узкой груди точно в такт её ногам. Дыхание горело в её лёгких и конечностях. Её мышцы болели, а холод кусал её бледную, покрытую шрамами плоть.       Было холодно, а крепость находилась на севере в подножии высокой горы менее чем в сотне миль от границы, обозначавшей конец демасийской территории и начало земель Фрельйорда. По крайней мере, так считали местные жители. Здесь находилось семь деревень: четыре демасийские на своей стороне границы, две на ноксианской и одна дальше на севере в устье горного перевала, не принадлежащая никому.       Цифры проносились в её мозгу. Сколько всего людей тут живёт? Деревень семь, также нужно учитывать туристов, в сумме получится не более двух тысяч. Ноксианских деревень только две… надо подсчитать… стоит учитывать конфликты — они отталкивают людей.       Люди приходят и уходят. Надо также учитывать иммигрантов.       Итого — две ноксианские деревни, поредевшие от армии и сражений, плюс суровые окрестности и неизвестный управляющий — вот и костяк стражников, немногочисленный, но верный.       Хорошо обученные ветераны. Четкие патрули. Двойные смены, может быть, тройные. Нет, точно не тройные. Слишком много недель прошло с момента захвата. Слишком долгие смены утомляют людей, и они не могут сосредоточиться. Наверное.       Она сдержала рефлекторный смешок, прижавшись к холодной каменной стене ноксианской крепости, и начала подниматься, её тонкие пальцы нащупали небольшие трещины в камне. Камень был темный, не местный — она поняла это, когда облизнула его. Он был холодным, как лёд, но внутри он был тёплым, словно сера или пепел. Словно Ноксус.       Добытый в ноксианских каменоломнях, созданный ноксианскими каменотёсами и ремесленниками. Они знают широкие равнины и тёмные уголки Ноксуса. Но они не знают холодные и высокие места. Они не знают, что их тёмный камень становится хрупче на холоде. Химическая структура разрушается при низких температурах, и начинают появляться крошечные трещины, и, к счастью, её пальцы ловко могут находить эти самые трещины.       Поэтому она начала карабкаться по стене, не обращая внимания на онемевшие от снега и холода ранней ночи пальцы. Когда она добралась до зубцов на вершине стены, её пальцы начали кровоточить, но ей было всё равно. У неё были дела поважнее.       А её щека всё ещё болит.       Нет, она не болит. Не надо врать. Она перестала болеть ещё несколько дней назад. Она больше не болит. Болит что-то другое. Что-то ниже её щеки. Что-то, что застревало у неё в горле и не давало спать по ночам. Что-то, что стучало по стенкам её ребер где-то в груди, и оно болит.       Болит её сердце.       Джинкс положила руку на сердце и стиснула зубы, вцепившись когтями в бледную грудь. Сердце болит.       Не стоит обращать внимания на эту боль.       Рюкзак тяжело болтался на шее и спине, она двигалась низко, скользя словно крыса по трубе. Она кралась по стене в тени огромной крепости к спинам двух стражников.       Ноксианских стражников. Их доспехи были тусклыми, матово-чёрными с пунцовой окантовкой. Это цвета Дома Дю Куто. Доспехи были ухоженными, практичными — никаких украшений вроде тех, что носят новички.       Её глаза скользнули по складкам их кирас. Её малиновые глаза, как она назвала их. Ей нравятся глаза Джинкс.       Нет, перестань. Перестань болеть.       Кирасы. Нужно изучить кирасы. Старый стиль. Старая школа. Школа меча. Ноксианская школа меча: клинок и защита, ближний бой — щит и кинжалы для сражений, копьё для дальнего боя. Они обучены противостоять демасийскому стилю владения меча, но это делает их уязвимыми сбоку и для низких атак.       А зауниты всегда нападают низко и сбоку.       Они не увидели её. Она ненавидела ножи, но использовала их, когда это было необходимо, ведь они были бесшумны. Они не взрывались, не вспыхивали и не разлетались. Они были тихими и тёмными, но её голова раскалывалась от шума внутри, но сейчас это… не имеет значения.       Сейчас её сердце билось громче, чем самые громкие ракеты Рыбьих Костей.       Нож вошел чуть левее четвертого поясничного позвонка, и охранник истек кровью во мгновение, беззвучно, как могила, которой у него никогда не будет. Второй повернулся на хрип напарника. Его брови наморщились, но он был медлителен и слишком стар. Слишком стар для сражений. Слишком стар для караульной службы, которую всё равно нёс. Преданный и сентиментальный.       Нож вошел. Старик упал.       Джинкс подтащила их тела к краю и сбросила со стены в снег. Было холодно и темно, а фонари горели слабо. Их точно не найдут до утра, а это значит, что их не найдут до следующей оттепели.       Их найдут только спустя месяцы.       Если бы она полезла не через стену, они бы заметили её. Она точно знала, что заметили бы. Ноксианцы любят расписания, Джинкс же их ненавидела. Всё вовремя, по порядку. Всё тикает, как самая скучная в мире бомба. Бомба, которой не суждено взорваться, с тиканьем, которому не суждено остановиться. Просто вечное тиканье, которое по итогу сведёт тебя с ума.       И Джинкс сходила с ума. Она была в ярости.       Она сдержала смех, сползая по стене. Ноксианцы уже скоро заметят, что их расписание нарушилось. Тогда они начнут свои расписанные поиски. Джинкс уже изучила пути, по которым они пойдут, и пробелы, которые они оставят, а также слепые зоны, которые стали шире из-за пары пропавших стариков.       Её пальцы нашли трещины — нашли центр. У всех трещин есть центр, где она шире и хрупче. Её лицо расплылось в широкой ухмылке, когда она провела окровавленными пальцами по этим мелким трещинам и нашла углы.       Нашла углы в углах.       Нужно рассчитать.       Джинкс сдержала очередной смешок. Ей хотелось смеяться, потому что это… ну, это же смешно, нет? Разве не смешно, что они не знают, что их камень потрескивается из-за холода? Разве это не глупо, что в толще их стен есть уязвимые места, словно болячки, которые так и просятся, чтобы их отодрали?       Рюкзак открылся, из него был извлечен сюрприз, который сразу был прибит гвоздем в эти углы.       Гвоздь.       Должно быть, эту крепость проектировал кто-то настолько тупой, прямо как гвоздь!       Хихиканье вырвалось из уст Джинкс, когда она кружила в тени крепости, обходя патрули и свет, чтобы оставить подарки в уголках. Её рюкзак практически опустел, когда она подошла к служебному входу.       Она постучала.       Конечно, никто не ожидал этого стука, и это действительно… что ж, это тоже забавно, верно? Она здесь, чтобы наделать столько шума. Если бы она пробивала дорогу силой, то все они сражались бы до последнего, чтобы остановить её, но, когда она стучала, они ей открывали. На этот раз дверь открыла хорошенькая девушка: невысокая, мускулистая и очень усталая. Её глаза (тусклые карие глаза, не голубые, как у неё. Не красивые, как у неё) широко раскрылись, рот тоже. Чтобы закричать.       Крик был тихим и сдавленным, и Джинкс прошла дальше, таща за собой существо со скучными глазами, а затем выдернула нож из её горла, сбрасывая эту громоздкую тварь в туалет… стоп, нет. Джинкс обернулась и сузила глаза на дыру в полу, куда она бросила некрасивую дрянь. Это же не туалет? Точно нет. Что же это за слово? Она должна вспомнить. Если это не туалет, то это… сортир. Точно, так он и называется, если находится в помещении. Джинкс кивнула. Загадка раскрыта. Она закрыла дверь в туа… сортир, чёрт её побрал, и пошла дальше. Она скользила по коридорам, петляя между комнатами и дверями, словно танцуя. Крепость была пустой. В ней было мало людей. Так же мало, как и крови в венах, чтобы билось сердце.       Она знает, где находится тюрьма. Знает, куда рыжеволосая женщина ходит каждую ночь, чтобы увидеть рыцаря и пожелать ему спокойной ночи. Джинкс улыбнулась и постаралась не рассмеяться. Ночь… такое смешное слово, не правда ли?       Все комнаты были пустые, но она все равно двигалась скрытно. Это привычка — держаться ниже и в стороне. Её привычка. Заунитская привычка. Привычка — вторая натура. Девушка постаралась сдержать смешок, но не получилось. Это не страшно. В коридорах было темно и пусто. Только камеры для заключенных не пустели. Заключенные для Ноксуса. Мясо для Ноксуса. Мясо для машины, чтобы она могла продолжать тикать, никогда не взрываясь.       Что за сумасшедший, глупый идиот сделал штуку, которая тикает, но не взрывается?       Это ж бессмыслица.       Джинкс пересчитала клетки и прислушалась. В большинстве из них было слышно дыхание, и каждый из них тоже получил подарок. Она двигалась, пока не добралась до последней клетки и не услышала голоса. Болтливые и скучные голоса.       Он говорил. Потом она говорила. Потом снова он. Никто из них ничего не взрывал, так в чем же был смысл?       Потом скрипнула дверь. — Спокойной ночи, Краунгард. И прощай.       В этот раз Гарен увидел опасность раньше Катарины, но только потому, что он смотрел на неё, а она смотрела то в сторону, то на него, поэтому не заметила стоящую в дверях девушку с синими косами, окровавленными пальцами и самой широкой и безумной улыбкой, которую Гарен когда-либо видел. На ней почти не было одежды, поэтому было удивительно, что она не замерзла до смерти, едва выйдя на улицу. На ней было несколько поясов и ремней, которые едва удерживали её части тела в узде, но, несмотря на её почти наготу, Гарен смотрел не на её тело.       Он смотрел в её глаза. — Эй, Рыжуля! — воскликнула она.       Оружие… пистолет, может быть, пилтоверский, поднялся и прижался к голове Катарины. Она не колебалась, двигалась, как клинок, выхваченный из промасленной кожи, исчезая в мерцающей темноте, и глаза Гарена расширились, когда она это делала.       Его глаза расширились ещё шире, когда он увидел, как безумная девчонка что-то швырнула себе за спину. Что-то с широкими зубами, которые щелкнули, как только Катарина появилась вновь, приземлилась и…       Гарен издал предупреждающий крик, но было слишком поздно, и Катарина заглушила визг, когда зубы глубоко впились в её лодыжку. Её глаза округлились, а кинжал выпал из руки, когда девушка повернулась и сильно топнула ногой, и Гарен вздрогнул от звука трескающих костей. Лодыжка сломалась, это точно. — Ноксианцы, — засмеялась она, размахивая перед собой тонкой рукой взад-вперед, — вечно пытаются зайти сзади… в следующий раз тебе стоит просто ударить меня!       Катарина не произнесла ни слова, только издала шипение агонии, вытаскивая еще один клинок, и в этот момент сумасшедшая постучала по её ноге. Как только она подняла её, штуковина с зубцами, прикрепленная к разрушенной лодыжке Катарины, начала быстро опускаться вниз. — Сделай это, и ты потеряешь свою ногу.       Сердце Гарена замерло от ледяной улыбки в голосе девушки. Это не был голос здравомыслящего человека. Гарен слышал такие голоса всего пару раз. Обычно это были самые старые и худшие ноксианские солдаты. Те, кто не был против проливания крови. Те, кому она нравилась. Это был голос прирождённого убийцы. — Чего ты хочешь? — рыкнула Катарина. — От тебя, Рыжуль, ничего, — произнесла девушка, надавливая на рану Катарины, каким-то образом удерживая её от обморока. — Просто, знаешь, не двигайся… иначе у меня рука дёрнется, и я сделаю чуть больше выстрелов, чем планировала, понимаешь?       Она подняла пистолет, и лицо Катарины на краткий миг озарилось белым светом, а затем из ствола вырвался выстрел, похожий на удар молнии. Катарина на мгновение забилась в судорогах, а затем обессилено рухнула на землю, и от неё повалили клубы дыма с неприятным запахом.       Девчонка опустилась на колени и осторожно подняла раздробленную штуку — гранату, как понял Гарен. Он видел, как их использовали некоторые пилтоверские чемпионы в матчах Лиги, в частности, Хеймердингер, причём со смертельным исходом. Повернувшись, она начала возиться с ней, видимо, обезвреживая или сбрасывая настройки, поскольку она не взорвалась внезапно, после чего вошла в его камеру. — Кто ты? — спросил Гарен в пустоту.       Сумасшедшая. Она точно сумасшедшая. Только сумасшедший может зайти так далеко. Она сумасшедшая и безумно опасная.       Её ухмылка ослабла, когда она уставилась на него. Её глаза были очень яркими с ноткой безумия. — Тебе ведь всё равно, — она сказала это без интонации и каких-либо эмоций. Её улыбка растаяла, и она стала похожа на куклу, которой кто-то забыл нарисовать выражение лица, и в голове Гарена промелькнула мысль, что это ещё хуже, чем улыбка. — Тебе все равно, но это не имеет значения. Я сделаю это, тогда, возможно, этого будет достаточно.       Она подняла руку и провела по царапинам на своей груди над сердцем. — Чего ты хочешь? — нетерпеливо прорычал Гарен. — Мне нужна услуга.       Гарен стиснул зубы: — Я не имею дел с преступниками. — Сегодня будешь, — ответила она, не прекращая улыбаться.       Его нутро сжалось от уверенности в её словах. Это не было похоже на фанатизм, только у фанатиков, по крайней мере, хватало благодати верить в какую-то высшую силу. Эта девчонка, эта женщина… эта тварь, похоже, не верила ни во что, кроме насилия. — Вот что я тебе скажу, — наклонилась она, широко улыбаясь смотря убийственным взглядом прямо в душу Краунгарда, — однажды, ты и я… мы встретимся лицом к лицу, и это будет проблемой, ясно?       Почему-то Гарен подозревал, что она права. — Точно так же, как это проблема сейчас. Я могла бы решить эту проблему, просто взорвав тебя! Но не стану. Я здесь не для этого, Чанки. Так что вот в чем дело… когда проблема всплывёт, ты её проигнорируешь, как я делаю это сейчас. — Я не предам свой народ! — прошипел Гарен. — Я не предам свою семью.       Почему-то эти слова заставили улыбнуться её шире. Настолько широко, что её губы потрескались, и из трещин потекла кровь, когда она наклонилась к нему так близко, что их носы почти соприкасались. Её глаза были ужасающими. Они были чертовски яркими. На таком расстоянии он чувствовал её запах. Она пахла черным порохом и смертью, и он почувствовал запах крови из её рта, когда она произнесла эти два слова: — Я знаю.       Раздался щелчок, и оковы Гарена ослабли. Она двигалась с осторожной точностью, которая не соответствовала её скрытой, бешеной натуре, и онемевшие, ноющие конечности Гарена, наконец, расслабились, когда она освободила его, и он бухнулся на пол. — Она мертва? — тихо спросил Гарен, а голос его почти дрожал. Она отошла от него, и он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на девушку тёмным взглядом.       Девчонка покачала головой и улыбнулась в ответ, ухмыляясь. — Нет, просто немного поджарилась! Побочные эффекты могут включать нервозность, прыжки, и всё будет на вкус как арахисовая паста в течение некоторого времени! — пробормотала она.       Гарен вздохнул с облегчением. По какой-то причине эта сумасшедшая не показалась ему лгуньей. Такие сумасшедшие, как она, обычно не видят смысла во лжи. — Хорошо, но я не могу ничего обещать… но зачем? — спросил Гарен. — Мне всё равно не выбраться отсюда, даже если ты освободила меня. — Что для этого нужно? — спросила она, выглядя невозмутимой.       Гарен вздохнул, размышляя, стоит ли ему играть в её игру или нет. В конце концов, он решил, что может и пошутить. Почему бы и нет? Она была сумасшедшей, но убийственной. — Армия? — язвительно спросил Гарен.       Она пожала плечами, на ее узких плечах показались тощие, как хлыст, мышцы. — Да, армия помогла бы, а ещё мог бы помочь… бунт в тюрьме. — Бунта также не будет достаточно, — продолжил настаивать на своём мужчина.       Она задумчиво постучала пальцем по губам, затем кивнула и улыбнулась большой, широкой, зубастой ухмылкой. — Знаешь, ты прав! Чтобы его было достаточно, нужны дыры в стене или что-то в этом роде, да? — Или армия снаружи, — повторил Гарен. — А если ты не приведешь армию, то всё, чем ты сможешь помочь мне, так это помочь мне умереть побыстрее. — Пфф, всё оке-ей будет! — она рассмеялась, пренебрежительно махнув рукой. — Теперь… — она потянулась к двери, сняла рюкзак и бросила его в камеру, — когда тиканье остановится, у тебя будет минут десять, чтобы сбежать! — Тиканье?.. — Гарен осмотрел сумку и открыл её.       Внутри лежал старый латунный будильник с птичкой-кукушкой, засунутой между колокольчиками, и грубой ухмылкой, намалеванной на циферблате самих часов, и он медленно тикал. — Твой меч и дурацкие наплечники находятся в комнате, и чтобы в неё попасть, тебе нужно пройти налево, направо, два раза налево и потом через две двери до конца коридора, — сказала она ярко и быстро. — Если они тебе нужны, то лучше хватай их побыстрее!       Она вышла из камеры и одарила Гарена ещё одной широкой ухмылкой и большим пальцем вверх. — Куда ты идешь? — спросил Гарен, в какой-то степени опасаясь ответа. — Начинать тюремный бунт! — радостно прощебетала она.       Потом она ушла, а часы продолжали тикать, всё быстрее и быстрее. Тик-так, тик-так. Гарен почувствовал, как в животе у него зародилось предчувствие чего-то ужасного. Он побежал к Катарине, подхватил её и крепко обнял, как раз в этот момент тиканье остановилось, и мир взорвался.

***

      В дверь Люкс постучали. Второй за день и сотый за неделю. Как и раньше, Люкс просто проигнорировала эти стуки. Вместо этого она свернулась калачиком под одеялом и вздрогнула от жжения в глазах. Слезы уже давно закончились, но это не мешало ей продолжать попытки. — Люкс? — голос Цитрии прозвучал звонко, словно колокол. — Люкс, пожалуйста, можно… хотя, знаешь что, я вхожу, и мне всё равно, что ты думаешь.       Она толкнула дверь, и свет заполнил темную и душную комнату. — Боги! — Цитрия вздрогнула. — Люкс! Что?..       Цитрия из Первого Щита вошла в комнату Люксанны с тревогой в глазах, её доспехи звенели, когда она смотрела на комок на кровати.       Тихо закрыв дверь, Цитрия прогнала резкий свет и подошла к кровати Люкс, опустилась на колени и положила руку на плечо девушки. — Леди Люкс, пожалуйста, — мягко попросила Цитрия. — Вы не едите и не пьете… И я не думаю, что вы действительно спите.       Люкс не среагировала. Ещё одна крошечная слезинка скатилась по щекам, которые итак были красными от слез. Какой смысл в том, чтобы есть или пить? Действительно, какой смысл? После того, что она сделала, заслуживает ли она вообще этого? А что касается сна… нет, это ещё хуже. Если она спала, то видела сны, а когда она видела сны, ей снились малиновые глаза и волосы, сладко пахнущие развалинами. Крошечная икота вырвалась из её потрескавшихся губ. — Я знаю, что мы давно не получали вестей от ноксианцев, но ты не можешь просто… — хватка Цитрии слабо сжалась. — Он бы этого не хотел.       Люкс потребовалось мгновение, чтобы понять, о чём говорила Цитрия.       Гарен. Её брат. Его держал Ноксус, точно. Боги, она почти забыла. Она потеряла Джинкс, а теперь, судя по тому, что говорила Цитрия, она почти потеряла и старшего брата. Может быть, уже потеряла. Может быть, ноксианцы уже убили его. Почему-то сейчас это кажется не таким будоражащим, чем тогда, когда она набросилась на Джинкс из-за этого. Сейчас это казалось таким глупым: злиться на Джинкс из-за такой глупости. Да, это ужасно, что Гарена может не быть и, возможно, уже нет, но он был воином — Краунгардом, и ни для кого не секрет, что они нередко погибали в бою. Гарен был готов к смерти в любой момент с того момента, как взял в руки клинок, так же, как Люкс была готова к этому. — Люкс, пожалуйста, — тихо произнесла Цитрия. — Мы… мы устраиваем завтра поминки, и ты должна быть там. Я могу помочь тебе привести себя в порядок и, может, ты покушаешь немного, хорошо?       Как ни странно, Люкс отчасти благодарна за то, что её брат мертв, если предположить, что это так. Это означает, что её семья позволит ей спокойно горевать о том, что она сделала с Джинкс. Это давало ей повод быть разбитой и растрепанной, повод разрыдаться, когда она будет думать о том, что больше никогда не будет на руках у своей сумасшедшей. Все бы решили, что это из-за её брата. Никто из них не знал, что она никогда не будет плакать по брату, потому что Цитрия была права. Он бы этого не хотел. Люкс знала Гарена лучше, чем кто-либо другой. Он был верным воином, и она знала, что когда смерть придет за ним, он встретит её с честью и достоинством.       В Люкс же достоинства не осталось.       Фыркнув, Люкс откинула одеяло и уставилась красноглазым взглядом на Цитрию, глаза которой слегка залились кровью. Люкс знала, что она была нежной. Намного нежнее, чем считали люди. В Цитрии было больше доброты, чем положено солдату, но она была смелой, отважной и верной, как и Гарен. Солдаты уже начали называть её Цитрией Отважной. — Люкс…       Откуда-то из поместья донёсся шум. Голоса кричали и звали на помощь, и вдруг Цитрия поднялась, её рука лежала на клинке, осанка была строгой, и даже Люкс высунула голову из-под одеял из любопытства.       Она была в полном беспорядке. Она не мылась несколько дней и вставала с постели только тогда, когда её тело заставляло это сделать. Люкс не хотела больше выходить из своей комнаты, поэтому и не выходила, и благодаря домашнему аресту (заточению) тети ей не пришлось спорить. Однако сейчас что-то происходило, и Люкс почувствовала крошечный прилив энергии. Секунды спустя в дверь Люкс постучали, и Цитрия положила руку на рукоять своего клинка, готовая в мгновение ока вытащить его после открытия двери.       По другую сторону стоял сержант Первого Щита. — Докладывай! — рявкнула Цитрия. — Из-за чего весь этот переполох?       Он был красен лицом и запыхался, но он смог произнести эти два слова через тяжелые выдохи и широкую улыбку: — Гарен вернулся!       Лицо Цитрии расцвело в улыбке, и Люкс с ненавистью почувствовала, как её сердце упало в пятки. Больше нет оправдания её горю. Хуже того… ей придется улыбаться. Люкс вылезла из кровати, накинув на себя одеяло. На ней почти нет одежды, но ей всё равно. Она выскочила из комнаты мимо Цитрии и стражника. Хорошо, что они не видели выражение её лица. Пусть думают, что она просто очень хочет увидеть своего брата.       Может быть, увидев его, она действительно улыбнется. Это была единственная надежда, которая у неё была.       И Люкс побежала. Она бежала по коридору и по лестнице, а потом ворвалась в открытое фойе. Снаружи было темно, ведь ночь поглотила Демасию, но, несмотря на это, он был там.       Усталый, весь в синяках и грязный, но он был там.       Облегчение захлестнуло грудь Люкс, и она поняла, что ей действительно хочется улыбаться. Она была готова к тому, что её брат умрет, как любой хороший солдат, но она никогда не хотела этого. Видеть его живым и здоровым, с широкой улыбкой, когда он повернулся к ней и раскрыл объятия… это прекрасно.       — Гарен!!! — Люкс врезалась в него, но он не шелохнулся. Он был большим, как Круг, и его объятия охватили все её тело, когда он обнял её в ответ.       Гарен Краунгард не был склонен к большим проявлениям привязанности, но это было исключением, потому что он был дома. Он был дома и в безопасности, и, по крайней мере, Люкс могла утешиться этим. — Как?! воскликнула Люкс, прижавшись лицом к его груди. На нем была потрёпанная от непогоды и износа туника. Доспехов не было, и единственное, что у него было с собой, был его клинок. Реликвия дома, которую, как знала Люкс, её брат умрет, прежде чем потеряет. — Отличный вопрос, — Тианна Краунгард медленно вошла в фойе, приподняв одну бровь. — Рада видеть тебя в безопасности, племянник, но, пожалуйста, расскажи нам… Мы не получали вестей от ноксианского переговорщика больше недели и уже потеряли надежду. — Верховный маршал, — Гарен хлопнул кулаком по сердцу, — крепость… на неё напали.       Люкс нахмурилась. Это не было похоже на её брата — колебаться, особенно во время доклада. Его слова всегда были чёткими, отточенными и ровными. — Конкретнее, — приказала Тианна. — В тюрьме был бунт и взрывы, — продолжил Гарен. — Я освободился от цепей и пошёл за заключенными, сплотил их, и вместе мы перебили ошеломленную ноксианскую стражу и побежали на юг от крепости.       Люкс практически чувствовала, как в голове ее тети поворачиваются шестеренки, но не это занимало ее мысли.       Взрывы? Бунт в тюрьме? Нет… это было невозможно. — Понятно, — медленно произнесла она. — А атакующие силы? Вы подсчитали их численность? Принадлежность? — Нет и нет, мэм, — ответил Гарен. — Нападение произошло ночью, большинство огней было потушено, и повсюду была каменная пыль. Я слышал бой — это был хаос. Я думал остаться, но решил действовать осторожно и воспользовался отвлекающим маневром, чтобы спасти пленников, с которыми я сбежал. — И ты так и не увидел, кто организовал нападение? — повторила Тианна.       На мгновение, всего лишь на мгновение, Гарен заколебался. Тианна, казалось, ничего не заметила, и даже Люкс не заметила бы, если бы не прижалась к нему и не услышала, как сбилось его дыхание. — Нет, мэм, — солгал, — не увидел.       Гарен только что солгал их тёте. Верховному маршалу Демасии. Люкс только что услышала, как её старший брат сказал наглую ложь в лицо их тёте. — Жаль, но я буду благодарна им за оказанную нам милость, — сказала Тианна, и её холодные черты лица чуть потеплели.       Если Гарен редко проявлял привязанность, то Тианна Краунгард — ледник Фрельйорда. — Давай-ка примем ванну, брат, — сказала Люкс, кивнув в сторону коридора, откуда она пришла, туда, где находились их комнаты. Гарен уже много лет не оставался в своей комнате дольше, чем на несколько дней за раз, но за ней все ещё присматривали слуги. — От тебя пахнет сотней миль плохой дороги.       Она рассмеялась, и если собравшиеся солдаты и тётушка Ти и заметили в голосе Люкс что-то, кроме нежности, они не обратили на это внимания. Гарен усмехнулся в ответ и кивнул, позволяя своей младшей сестре вести его. Она была такой маленькой по сравнению с ним. Его массивная фигура значительно превосходила Люкс, но в то же время он проседал при движении. Люкс чувствовала усталость в его конечностях. Несмотря на всю свою храбрость, он едва стоял на ногах.       Когда они, наконец, остались одни в коридоре, ведущему к ординаторской, Люкс заговорила. — Почему ты солгал тёте? — тихо спросила она, и Гарен чуть заметно сморщился. Она чувствовала, как он готовится снова солгать: сказать, что не лгал, но он закрыл рот прежде, чем слова вырвались наружу. Он знал, что его раскусили. — Я всё ещё не могу тебя перехитрить? — хмыкнул Гарен, и Люкс покачала головой, лукаво улыбаясь. — Это прерогатива младших сестер — знать, когда их старшие братья лгут, — сказала Люкс со слабым нахальством, которого она не чувствовала со времен ссоры с Джинкс. — Ну? — Потому что это был абсурд, — мрачно сказал Гарен. — Полнейший абсурд. — Всё равно расскажи мне.       Гарен издал тихий вздох. Она почувствовала, как он задумался. Обычно Гарен не очень хорошо скрывал свои мысли. Он всегда показывал все свои мысли и эмоции, и это сделало его любимым многими лидером. В его храбрости и личности никогда не было ничего расчетливого. Он был таким, каким казался — лидером, ведущим вперёд и глубоко заботящимся о тех, кто его окружал. Его легко было полюбить.       Он начал говорить медленно и осторожно. Но не так, будто ему было тяжело подбирать слова, а скорее так, будто он не знал, как описать то, что произошло. — Это был хаос, — начал он. — Пленников, наверное, сначала была всего лишь дюжина, но потом она освободила больше, я думаю, что всех.       При слове «она» желудок Люкс сжался в комок. — Там были взрывы и крики, и когда я, наконец, выбрался из подземелья, я увидел настоящее безумие, — Гарен провел пальцами по лицу. — Заключенные толпой бросались на стражников, но я уверен, что некоторые из них были мертвы ещё до бунта… а ещё были дыры. Огромные дыры, будто выдолбленные из стен. Пахло дымом и кровью, и это была вонь худшего поля битвы, такого, когда всё кончается, и ты остаешься шататься среди тел, настолько изуродованных, что не можешь отличить своих товарищей от врагов, потому что все они — просто мясо.       Они остановились у двери в комнату Гарена, когда он провел рукой по своим коротким, мокрым от пота волосам. Он выглядел измученным. Люкс никогда не видела его таким. Он был потрясен до глубины души, и она не знала, как с ним разговаривать. — Она была там, чтобы освободить меня, я уверен в этом, но я не понимаю, зачем. Она сказала, что ей нужна услуга, но она неясно выразилась, — Гарен помрачнел. — Может, это был просто какой-то ноксианский заговор. Подстрекательство одного из политических врагов Великого Генерала, чтобы выставить его в плохом свете… Я думаю, она наёмница, но я никогда не видел её раньше, и…       Люкс положила руку ему на плечо, потянув его посмотреть на неё. — И что?       Гарен вздохнул: — Я… я знаю, что она человек, но я не думаю, что поверил бы в это. Когда ты разговариваешь и находишься рядом с ней, она больше напоминает не человека, а существо вроде Кейл или Жанны из Лиги, — он снова посмотрел на неё, его глаза были прищурены. — Это всё равно, что смотреть на силу природы, которая умеет только убивать… и, о боги, она не прекращала улыбаться.       Люкс тяжело сглотнула, затем кивнула, сжала его плечо и похлопала по спине. — Прими ванну, — сказала она, — и поспи немного.       Гарен, тихо вздыхая, кивнул.       Как только он ушел, Люкс повернулась на пятках и натянула одеяло, которое прикрывала её скромности, поплотнее на плечи, почти бегом направившись в свою комнату. Она знала, что найдет там, а точнее кого, даже если не могла сказать как. Охранников, которые уже несколько недель стояли у её дверей, больше не было, поскольку хлопотливая дочь Дома Краунгард не нуждалась в присмотре, и она положила руку на дверную ручку, но обнаружила, что её пальцы не сомкнулись на ней. Рука дрожала, и внезапно ей стало трудно дышать. Всё, что она чувствовала — это её сердце, бьющееся в ритме стаккато, когда она снова и снова приказывала своей непокорной конечности сомкнуться вокруг проклятой ручки.       Она должна была. Потому что по ту сторону двери была…       Щёлк.       Дверь со скрипом распахнулась, когда Люкс, наконец, нашла в себе силы толкнуть её. В комнате было темно, и от нестиранных простыней исходил слабый мускусный запах. Его доносил легкий ветерок, которого не было, когда она выходила из комнаты, потому что, когда она уходила, окно было закрыто. Люкс шагнула в комнату, закрыла за собой дверь и встретилась взглядом со стройным силуэтом, который стоял, как фантом, в тусклом лунном свете, проникающем через окно. Ветерок шевелил две её электрически-синие волосы, лениво трепал их на ветру, и сейчас она не улыбалась, как обычно. — Ты… — Этого было достаточно? — деревянно произнесла Джинкс, разминая руки. Её малиновые глаза, слегка сверкающие в темноте, были широко раскрыты, и она облизывала потрескавшиеся губы.       Люкс нахмурилась: — Было… чего? Чего было достаточно? — Твоего брата, — вяло произнесла она. — Я… я вернула его, потому что ты… потому что я разозлила тебя, и… — она сглотнула. — Этого было достаточно, Блонди?       Ох.       О-о-ох…       Слезы потекли по щекам Люкс, когда она поняла, о чём говорит Джинкс, и одеяло упало с её плеч, оставив на ней только длинную льняную ночнушку, и она, раскинув руки, направилась к девушке. Подойдя ближе, Люкс увидела нанесенный ущерб: пальцы были стерты и запачканы кровью, а на груди были царапины от ногтей.       Заунитка опустилась на руки Люкс, как рушащееся здание, фундамент которого медленно уходит из-под ног, и Люкс опустилась на колени, опустив их обеих, пока не взяла синеволосую на руки. — Было больно, Блонди, — глухо сказала Джинкс. — Я… я пыталась вытащить его, но не получилось, и оно продолжало болеть, — её пальцы перебирали царапины на обнаженной груди над сердцем. — Я сделала ошибку, и оно взорвалось. Так что мне пришлось все исправить, — она посмотрела на Люкс широкими, отчаянными глазами. — Этого было достаточно? — Ох, Джинкс, — произнесла Люкс, всхлипнув. — Ты тут не причём. В этом нет и не может быть твоей вины! — она прижалась к Джинкс и начала раскачиваться взад-вперед, а слезы горячими, быстрыми потоками текли по ее лицу. — Ты не сделала ничего плохого, Джинкс, правда! Это я! Это я виновата! Я не должна была!.. Я… я сделала тебе больно, и это была моя ошибка, понимаешь? Я виновата.       Медленно тонкие и холодные руки обхватили талию девушки, и она зарылась лицом в плечо блондинки, слабо смеясь: — Это… н-нет, ты идеальна, Блонди, так что это… это была я… я сделала ошибку, и… — Пожалуйста, хватит! — взревела демасийка. — Прошу, не говори так! Я была не права, Джинкс! Я не идеальна! Я не совершенна! Ты не должна позволять мне… — она запнулась, затем отстранилась, чтобы посмотреть Джинкс в её слабо светящиеся глаза. — Ты не должна позволять мне причинить тебе боль. Это я должна извиняться перед тобой и умолять тебя дать мне еще один шанс! Шанс, которого я не заслуживаю! — Но… но я хочу тебя, — слова заунитки прозвучали растерянно, как слова ребенка, которого попросили решить пример по высшей математике, когда он только выучил цифры. — Тебе не нужно передо мной извиняться и тем более умолять о чём-то, Блонди. Я всегда буду хотеть тебя.       Эти слова прозвучали так просто, будто слова об утре или рассвете. В её голосе даже не было уверенности. Это была простая вера в фундаментальный аспект реальности.       Солнце восходит. Вода приходит во время прилива. Джинкс хочет Люкс. — По крайней мере, дай мне извиниться! — умоляла блондинка.       Джинкс подняла бровь. Растерянный взгляд вернулся. — Как?       Вопрос был простым, но он разбил сердце Люкс. «Как» — это скорее был ответ на то, что Люкс умоляла Джинкс позволить ей извиниться. «Как». Джинкс даже не знала, как реагировать на извинения, а тем более как принимать их. Разве… разве перед Джинкс когда-нибудь извинялись? Это же абсурд. Конечно, когда-то да извинялись. Верно?       Люкс взволнованно вдохнула, затем тяжело сглотнула и кивнула: — Джинкс, я… обидела тебя, потому что была зла и напугана, потому что думала, что потеряю брата, а ты… это было неправильно с моей стороны, и я не имела права срываться на тебя, поэтому я прошу прощения, и это значит, что я признаю свою ошибку и исправлю её, и никогда больше так не сделаю. Хорошо?       Она долго смотрела на блондинку, потом улыбнулась самой маленькой и мягкой улыбкой, которую Люкс когда-либо видела на лице заунитки. Это была не натянутая гримаса, просто взгляд терпеливого понимания — такой взгляд, который вы показываете ребенку, который делает что-то глупое в очень серьезной манере, и что вы не хотите, чтобы он чувствовал себя глупо из-за этого. — Хорошо, — произнесла она, и Люкс рассмеялась.       Почему у неё никогда не получалось предугадать действия Джинкс? Никогда. Ничто из того, что она делает, не имеет никакого значения, и Джинкс всё равно видит в ней только хорошее.       Но это не важно. Замешательство Люкс сейчас не важно. Важно только то, что она не потеряла Джинкс. Она крепко обняла синеволосую и зарыдала в её грудь, а Джинкс обхватила Люкс и начала гладить её по голове.       Джинкс держала её так очень долго. Люкс сама не знала, как долго, но она знала, что начало светлеть, когда она подняла голову от того места, где она прижалась к груди заунитки. Она чувствовала себя измученной и вялой, и с запозданием она поняла, что в какой-то момент, должно быть, расплакалась во сне. Джинкс, конечно же, не шелохнулась. Возможно, ей это даже не пришло в голову, а если и пришло, то она посчитала, что вероятность того, что она разбудит Люкс, слишком велика, чтобы рисковать. Так она и осталась на полу, обнимая спящую Люкс, и в какой-то момент тоже заснула. Её голова лежала на голове блондинки, а глаза были закрыты. От неё доносилось слабое похрапывание. Глядя на неё, Люкс кое-что поняла.       Она почувствовала абсурдную необходимость сказать Джинкс прямо сейчас. — Д-джинкс, — она несколько раз толкнула её плечо, пытаясь осторожно вывести Джинкс из дремоты. Она зашевелилась, чмокнула губами, и её глаза затрепетали.       Несправедливо, что у такого опасного человека такие красивые глаза. — Красотка? — промямлила Джинкс. — Что случи…       Люкс поцеловала её прежде чем она успела сказать что-либо, и та слабо пискнула, а затем расплавилась от прикосновения. Поцелуй был теплым и глубоким, их языки медленно танцевали друг с другом, Люкс прижималась к щеке синеволосой, гладила её лицо, спускалась к её тонкой шее, а затем поднималась обратно, и когда они отстранились друг от друга, Люкс глупо улыбалась. — Спасибо, — прошептала Люкс. — Спасибо, что вернула моего брата, что простила меня и… что всегда хотела меня.       Джинкс выглядела ошарашенной, но её лицо все равно расплылось в слишком широкой улыбке. Люкс была уверена, что Джинкс думает, что это совершенно нормальная улыбка, и, вероятно, так оно и было по её стандартам. Блондинка прислонила голову к плечу Джинкс и глубоко вздохнула, наслаждаясь ощущением того, что она находится рядом с ней.       Джинкс опустила голову, чтобы поцеловать Люкс в висок, и после того, как она сделала это, Люкс услышала и даже почувствовала её шепот: — Этого было достаточно? — Всегда, — ответила Люкс. — Тебя всегда будет достаточно, Джинкс… я обещаю.       Её дыхание перехватило в груди, и каждый мускул в её теле напрягся после слов Люкс. Блондинка почувствовала прилив эмоций, бушующих в ней. Эмоции, название которых Джинкс, наверное, и не знает. Она — человек, который глубоко сломлен на фундаментальном уровне. У неё отсутствовали какие-части её личности, но есть и другие, в необходимости существования которых Люкс не была уверена, и всё же всё это объединилось вместе, чтобы создать что-то неоспоримо совершенное в её глазах, потому что всё это — сломанные части, пустые места и странные, безымянные фрагменты — все это было Джинкс, и Люкс любила её полностью. — Я люблю тебя, — прошептала Люкс, и спиралевидные, бурлящие эмоции остановились.       Она представила внезапно застывший ураган, и то, что произошло сейчас, очень походило на него. Блондинка прислонила голову к расцарапанной и шершавой груди Джинкс, прижалась ухом к её груди и улыбнулась, слушая сильное, гулкое биение сердца. Люкс решила, что теперь это её любимый звук.       Джинкс медленно опустила голову уткнулась подбородком в макушку Люксанны. — Я тоже люблю тебя, Блонди, — прошептала она. — Скажешь это снова? — спросила Люкс. — Для меня?       Джинкс кивнула, погладила блондинку по голове, по плечам и спине, глубоко вздохнула и зарылась носом в её волосы, прежде чем, наконец, произнести слова, которые Люкс боялась больше никогда не услышать. — Моя девочка.