Жанна

Грейг шел по коридору, опираясь на стену и шатаясь, словно пьяный. Он выдержал эти проклятые свадебные торжества, хотя когда-то думал, что подобная задача выше его сил. Он даже был готов отойти в сторону и уважать кронпринца Генриха, если муж Жанны окажется достойным человеком. Но Ксаратас... Боже мой, Ксаратас!.. Как она могла – после всего, что она о нем знала?! Человек, который припадает ртом к губам заколотого им солдата, чтобы всасывать в себя его предсмертный хрип… человек, который избивает своих рабов в кровь, даже не меняясь в лице, и держит для своего удовольствия наложников любого возраста и пола… В голове мелькнула мысль, что этот маг ее околдовал, и Риу ухватился за нее, как утопающий – но облегчение, испытанное им от этой мысли, не продлилось долго и сменилось приступом еще более черного отчаяния. Зачем обманывать себя?.. Он ведь и раньше чувствовал, что маг вызывает у Жанны интерес – в чем-то болезненный, смешанный с отвращением, но все же интерес. Ксаратас обладал могуществом, ставившим его выше всех остальных людей. Он был опасен и загадочен, и это, несомненно, должно было будоражить страстную натуру Жанны. Рядом с магом Грейг с его надежными, предсказуемыми, вдоль и поперек изученными мыслями и чувствами, должен был показаться королеве слишком пресным. Жанна повзрослела, и их детская любовь сделалась ей тесна. Двигаясь с бездумностью лунатика, Грейг добрался до своей комнаты и попытался лечь в постель, но она показалась ему раскалённой, как адские сковородки, о которых говорят невежественные сельские проповедники. Спать под одной крышей с Жанной, которая в эту минуту, может быть, принимает у себя Ксаратаса, было невыносимо. Вскочив, как ужаленный, Грейг подошел к окну, распахнул ставни и оперся на каменный подоконник. В голове мелькнула соблазнительная мысль – взобраться на окно и спрыгнуть вниз. Внизу – ступени лестницы и каменная балюстрада, так что он почти наверняка разобьет себе голову и умрет быстро, без лишних мучений… Нет. Нет-нет-нет-нет! Во-первых, он погубит свою душу – если только не считать, что он уже бесповоротно погубил ее, когда помог Жанне призвать в Алезию Ксаратаса. Во-вторых, известие о его смерти – особенно такой унизительной и глупой смерти – приведет в отчаяние мать с отцом. Их жизнь только-только начала налаживаться после всех этих лет разлуки и всех принесенных жертв, и он не вправе омрачать их воссоединение новой утратой. Они бы провели всё это время вместе, если бы не он. Сайм бросил для него любимую жену, а вместе с ней – свою родную дочь, и столько лет сражался для того, чтобы защитить Грейга от его врагов. И если он сейчас убьет себя, то получится, что он просто наплевал на все его труды и жертвы, как и на те трудности и горе, которые испытали мама с Лорел. Лучше он покинет двор, поедет к ним и постарается забыть про все – и про свою любовь, и про Ксаратаса, и про измену Жанны. Клещи, сжавшиеся вокруг его сердца, как будто бы на мгновение ослабли при мысли о том, чтобы уехать в Фэрракс. Снова оказаться в тех местах, где прошло его детство, встретиться с родными, попытаться сделать вид, как будто бы всех этих лет после его отъезда просто не было… И устранить с пути Ксаратаса последнее препятствие, мешающее его планам. Рыцарь вздрогнул. В самом деле, если не считать Ее величества и герцога Сезара, он – единственный, кто знает, что собой на самом деле представлял «астролог королевы». Но Сезар – наместник Жанны в Рессосе, а Рессос слишком далеко от Ньевра, чтобы герцог мог как-то влиять на здешние дела. Если Риу тоже уедет, рядом с Жанной останется лишь Ксаратас, успевший, к тому же, стать ее любовником. Маг станет абсолютным хозяином положения, и один лишь Создатель знает, к чему это приведет… А вся тяжесть ответственности ляжет на них четверых – на Грейга с Жанной, герцога Сезара и покойного сира Ульрика. Все что случится дальше, будет на их совести, поскольку именно они притащили это чудовище в Алезию и помогли тем силам, которым он служит, проникнуть на материк… На следующий день Грейг первым делом отправился в город и, не торгуясь, купил первый подходящий дом, который выставлялся на продажу. - Вам понадобится новая прислуга, сир, - заметил Кайто, со своей обычной деликатностью избегая вопросов о причине их скоропалительного переезда. - Пара конюхов, прачка, кухарка... Я один со всем не справлюсь. - Я этим займусь, - пообещал стюарду Грейг. В разгар осенних холодов Грейг неожиданно получил записку из Бриссье. Узурпатор просил у лорда Риу посетить его в государственной тюрьме. Грейг по-прежнему оставался членом королевского совета, так что сделать это ему было бы не трудно – он не раз бывал в Бриссье по поручению Ее величества за время подготовки к суду над Франциском. Но Грейг положительно не представлял, зачем тот хочет его видеть – ведь следствие уже завершилось, и у того больше не было причин бояться, что его станут пытать. Мысли о пытках с самого начала сделали Франциска исключительно податливым. Он признал все – и сочинение поддельной исповеди Гвидо Пеллерини, и убийство самого поэта, и убийство Бьянки накануне поездки в Келермес… Он называл своих сообщников среди церковников, нисколько не заботясь о том, какую бурю эти показания вызовут в церковном Капитуле в Келермесе, где сторонники Франциска занимали довольно высокие посты. Все, что заботило Франциска – это целостность собственных связок и суставов, которые в случае недостаточной откровенности стали бы рвать и выворачивать на дыбе. Единственный вопрос, в котором узурпатор заупрямился и отказался признавать предъявленные ему обвинения, касался отравления Людовика. Франциск настаивал, что его брат и государь погиб из-за своей болезни, и что он не имеет к этому никакого отношения. Не то чтобы Грейг ему верил – на момент, когда собрался Регентский совет, у узурпатора уже все было готово для того, чтобы вырвать власть из рук своей снохи. Смерть брата явно не застала узурпатора врасплох, и вообще – это несчастье очень кстати для него случилось именно тогда, когда все нужные герцогу Эссо люди находились под рукой и были в наилучших отношениях с Франциском, чтобы его поддержать. Но причину его упорства Грейг, конечно, понимал. Франциск уже смирился с тем, что умереть легкой смертью он не сможет. Если Жанна не помилует его и не прикажет заменить четвертование изменника обычным обезглавливанием – а она этого, конечно же, не сделает – его последние часы будут достаточно ужасны. Но если он, ко всему прочему, признался бы в цареубийстве, то прежде, чем четвертовать преступника, ему отрезали бы половые органы и проткнули шилом язык. Франциск, как и любой не слишком храбрый человек, шел по пути наименьшего сопротивления – он признавался там, где признания могли избавить его от пыток, но стремился избежать признаний, которые могли сделать его смерть на эшафоте еще более мучительной. Он написал Ее величеству и королевскому совету подробное покаянное письмо, в котором сознавался в преступлениях, молил Жанну о милости и в целом унижался перед королевой и ее советом, доходя почти до сладострастия – Грейг, во всяком случае, слушал текст письма узурпатора с тягостным чувством неуместности и показушности такого самобичевания. Он находил неприятным это чрезмерное уничижение, вызванное не раскаянием, а только страхом, и хотел только одного – чтобы чтение побыстрее завершилось. Жанна отнеслась к этому тексту более практично – выслушав письмо с начала до конца и пропустив мимо ушей все то, что не относилось к делу, она сразу же сосредоточилась на главном. - Я вижу, он по-прежнему не хочет отвечать на вопросы о болезни моего отца, - сказала она так, как будто остальное не заслуживало обсуждения. – Жаль. Когда мы дали ему время поразмыслить, я рассчитывала, что он использует его с большей пользой для себя. Так много слов о том, что нам было уже известно из его старых допросов – и ничего относительно того, о чем его спрашивают на этот раз. Ну что ж, тем хуже для него. - Если Вашему величеству угодно, мы возобновим допросы и на этот раз прибегнем к более суровым мерам, чтобы он отнесся к этому вопросу более серьезно, – сказал комендант Бриссье, доставивший письмо высокопоставленного узника, и потому присутствующий на совете. Ее величество, судя по выражению ее лица, готова была дать свое согласие, но Грейг привлек к себе всеобщее внимание, поднявшись на ноги – и, пользуясь, что взгляды всех присутствующих обратились на него, низко склонился перед Жанной, приложив ладонь к груди, как будто в извинение за свою дерзость. - Ваше величество! Мне кажется, в новых допросах заключенного нет никакого смысла, - сказал он. В те времена, когда он был любовником и правой рукой Жанны, решиться на подобный поступок было куда проще, чем теперь – в то время Жанна позволяла ему многое, и остальные члены королевского совета всегда притворялись, что свобода, с которой он держится в ее присутствии, вполне естественна и нисколько их не стесняет. Но теперь все изменилось, и сегодня все они смотрели на него с холодным возмущением, явно пытаясь показать, что вмешиваться в разговор, когда комендант обращался не к нему и даже не ко всем присутствующим, а лично к королеве, было крайне нагло с его стороны. - Вот как. И почему же вам так кажется, лорд Риу? – холодно спросила Жанна. Судя по ее интонациям, она тоже хотела дать понять, что Риу зарывается. Она смотрела на него, и Грейг заставил себя выдержать этот суровый взгляд. - Того, что рассказал Франциск, уже с лихвой достаточно, чтобы его казнить. А то, что трус вроде него может признать под пытками, вряд ли можно считать бесспорной истиной. И тогда получается, что единственный смысл этих пыток – в самих пытках и в возможности предать Франциска более жестокой казни. Я согласен, что после тех ужасов, которые творились на войне, изменник не заслуживает легкой смерти… Но мне кажется, что вырывать ему клещами половые органы – это поступок, который скорее низведет нас всех до уровня наших врагов, чем послужит восстановлению законности и справедливости. «А кроме того, это обязательно понравится Ксаратасу» - добавил рыцарь про себя. Маг пользовался любым подходящим случаем, чтобы подпитать в Жанне ненависть и мстительные чувства, терзая ее напоминаниями о жестокостях войны и преступлениях ее врагов – и уже поэтому Грейг чувствовал себя обязанным, напротив, всеми силами смягчать в ней эту злость, пусть даже сколь угодно справедливую. Грейг был готов к тому, что Жанна велит ему сесть и замолчать, ведь формально идея продолжать следствие и допросить узурпатора под пыткой соответствовала и закону, и правилам уголовного судопроизводства. Но Ее величество пару секунд молча смотрела на него, а после этого, внезапно обернувшись к коменданту, бросила : - Передайте моему дяде – пускай благодарит лорда Риу за его мягкосердечие. А то он, чего доброго, решит, что меня тронуло его слезливое письмо… Комендант, судя по всему, исполнил это повеление – иначе почему Франциск внезапно пожелал увидеться именно с ним? Встречаться с узурпатором Грейгу определенно не хотелось, но, поскольку записку Франциска вполне можно было посчитать последней волей умирающего – королевский суд уже скрепил печатью его смертный приговор, и оставалось только выбрать день для казни узурпатора и подготовить эшафот – то Грейг решил, что не откликнуться на просьбу заключенного будет невежливо. Но что ему, все-таки, нужно?.. Неужели в заключении он так размяк, что чувствует потребность поблагодарить Риу за проявленное к нему участие? Грейг совершенно точно знал, что предпочел бы обойтись без такой благодарности – особенно от человека, который ожидает скорой казни, до смерти напуган и наполнен жалостью к себе. Недоставало только, чтобы убийца Бьянки стал рыдать у него на плече, оплакивая свою горькую судьбу… Как Грейг и ожидал, Франциск выглядел жалко. Он был одет в приличную одежду, да и обстановка комнаты, в которой его содержали, вполне соответствовала положению знатного узника – здесь было чисто и достаточно тепло, постель узурпатора была застелена чистым бельем, и в распоряжении узника имелись даже перья и бумага. Но Франциск выглядел так, как будто его содержание было очень суровым – небритый и сильно похудевший по сравнению с тем цветущим мужчиной, каким он когда-то был, с изжелта-бледным восковым лицом и воспаленными от недостатка сна глазами, он вызывал ощущение брезгливой жалости, и Риу почти пожалел, что вообще откликнулся на эту идиотскую записку. Франциск как будто бы почувствовал, о чем он думает. - Спасибо, что согласились прийти, лорд Риу. Я не вправе был этого ожидать… хоть и очень надеялся, что вы откликнетесь. - Ну что ж, теперь я здесь, - сухо ответил Грейг, пожав плечами. – Чего вы хотели? - Я должен кое-что вам рассказать. С тех пор, как меня поместили здесь, я видел только своих дознавателей и членов королевского совета. Но пару недель назад… уже после того, как комендант пришел и сообщил о том, что королева разрешила прекратить допросы и закончить следствие… меня внезапно известили о приходе посетителя. Им оказался астролог королевы, - лицо Франциска исказилось, словно от внезапной судороги или тика. - Ксаратас?.. – переспросил Грейг удивленно. - Да. Я слышал про него, но никогда еще не видел его лично. А тут он внезапно решил меня посетить… я ушам своим не поверил, когда комендант назвал мне его имя. - А потом? - Потом комендант оставил нас с ним одних, и этот Ксаратас сказал, что королева все же хочет знать, убил ли я Людовика. Ей, мол, не нужно от меня официальное признание, которое можно использовать в судебном деле. Только правда. И поэтому я мол, должен ему сказать – убивал я своего брата или нет? Грейг чувствовал, что у него кружится голова. Действительно, как он сразу об этом не подумал – ведь у Жанны был и другой способ узнать правду, кроме пыток. Магия Ксаратаса. - И что же вы ответили? - «Нет, - сказал я, - клянусь страданиями нашего Спасителя, я не травил своего брата и не приказывал его отравить». - Вот как, - сказал Грейг с некоторым чувством облегчения. Но Франциск замотал головой. - Подождите, Риу… Я сказал ему, что не травил Людовика – а этот проклятый астролог посмотрел на меня так, как будто настал день Последнего суда, и все тайные прегрешения уже сделались явными – и усмехнулся. «Но ведь вопрос был не в этом, - сказал он. – Я ничего не спрашивал об отравлении. Я спросил вас, убивали вы своего брата – или – нет?». И тогда… я сам не могу сказать, что на меня нашло… как будто бы я бредил, или временно лишился разума… и я рассказал ему про то, о чем я никогда и никому не говорил. Даже на исповеди. Я сказал, что еще в детстве хотел быть наследником вместо Людовика… завидовал ему… хотел, чтобы он умер. А потом я рассказал ему, как мы поехали охотиться, и я… я нарочно воткнул в подкладку его седла иглы, чтобы, когда он сядет на лошадь, она понесла. Но, клянусь, я тогда не знал, что этот план сработает. Не знал, что он останется калекой, и в конце концов это его убьет! Господь свидетель, я жалел о том, что сделал… - Франциск судорожно втянул воздух через стиснутые зубы. – Но я никогда не думал, что кому-нибудь признаюсь в этом. Я не сомневался, что буду молчать до самой смерти. А этот астролог просто посмотрел на меня – и я начал говорить… А знаете, что самое ужасное? - Нет, - глухо сказал Грейг. Ему действительно было трудно представить себе что-нибудь ужаснее, чем история о мальчике, который из зависти навсегда искалечил собственного брата, а потом всю жизнь должен был хранить эту жуткую тайну. Сколько было Людовику, когда он покалечился? Кажется, лет четырнадцать. А это значит, что Франциску в момент его преступления должно было быть около одиннадцати лет. Его поступок был, конечно, мерзким, но сейчас Грейг чувствовал к нему невольное сочувствие. Как ни крути, ужасно стать преступником и навсегда отяготить таким страшным поступком свою совесть в тот момент, когда ты даже не способен до конца понять, что делаешь. - Его эта история развеселила. До этого он был серьезен, а тут он начал смеяться. Как будто все это было исключительно забавно, - сказал узурпатор. – А потом… Потом он сказал, что человек вроде меня для него – слишком ценный экземпляр, чтобы послать меня на эшафот. А когда я спросил его, что он пытается этим сказать, он отвечал, что он попробует добиться у ее величества, чтобы вместо публичной казни меня отдали ему. И вот тогда, сказал он мне, у нас будет возможность насладиться долгой, обстоятельной беседой. И этот Ксаратас улыбнулся так, что я едва не потерял сознание от ужаса. А потом он ушел. Вы, конечно, сейчас наверняка подумаете, что я просто слабоумный идиот, но… Риу, я готов поклясться в том, что этот человек – сам Сатана! - Не Сатана. Но очень близко к этому, - мрачно ответил Грейг. Франциск внезапно схватил его за руку. - Риу, скажите мне… ведь Жанна же не собирается на самом деле отменить судебный приговор и передать меня этому человеку? Грейг только поморщился. - Да с какой стати? Думаю, ему просто хотелось вас помучить. Вы, судя по вашим собственным словам, были в этот момент буквально не в себе от страха и от мыслей от своей вине. Ксаратасу такое нравится. Но Франциск продолжал заглядывать ему в глаза – горячечным, полубезумным взглядом одержимого. - Но вы ведь можете спросить об этом саму Жанну? Простите… я, разумеется, хотел сказать – Ее величество. Вы видитесь с ней каждый день. Ее величество прислушивается к вашим советам. Умоляю, Риу – обещайте, что узнаете это наверняка! А если… если это правда… обещайте, что вы будете просить Ее величество о милосердии! Рыцарь поморщился. - Не понимаю, что вас так пугает. Вас и так должны четвертовать. Но это, разумеется, было неправдой. Риу куда лучше самого Франциска понимал, чего боялся узник – и поэтому без колебаний взялся за порученное ему дело. В последние месяцы он избегал любых бесед с Ее величеством наедине, но в этот раз без колебаний попросил у Жанны приватной аудиенции – и даже, к своему большому удивлению, на самом деле получил ее. Он уже собирался объяснить, что именно заставило его просить о встрече с королевой, когда Жанна опередила его, сказав : - Когда мне сообщили, что вы посещали узурпатора в Бриссье, Ксаратас предложил побиться об заклад, что вы попросите аудиенции и будете просить о том, чтобы я отменила свое решение и не отдавала ему заключенного. Я так понимаю, он был прав? Вы ведь пришли именно для этого? - Так вы… действительно… решили передать вашего узника Ксаратасу? – спросил он почти отупело. – Но зачем? Ксаратас объяснил, что он хочет с ним сделать? - Какой-то магический ритуал… по сути – жертвоприношение. Когда речь идет о таких вещах, Ксаратас не особенно любит вдаваться в детали. Но Франциску не на что жаловаться – в конечном счете, подобная смерть, возможно, будет даже менее мучительной, чем разрывание лошадьми. И уж, во всяком случае, гораздо менее позорной. Так ему, по крайней мере, не придется умирать под улюлюканье толпы. - Что до позора, то Франциск определенно предпочитает эшафот. - Какая жалость, что его никто не спрашивает, - с совершенным равнодушием сказала Жанна. - Моя королева, прошу вас - не делайте этого, - со всей доступной ему убедительностью сказал Грейг, чувствуя, как где-то внутри неудержимо настает чувство ужаса. Лицо Жанны осталось холодным и бесстрастным. - Почему? Этот человек убил мою мать. В определенном смысле, он убил ещё и моего отца. По-вашему, он не заслуживает такой участи? "Никто не заслуживает такой участи. Такое нельзя заслужить" - подумал Грейг. Но вместе с тем подумал, что, если бы ему пришлось наблюдать за тем, как умирает _его_ мать, то он, наверное, тоже хотел бы, чтобы Ксаратас прикончил бы виновного в одном из своих жутких ритуалов. - Ваша величество... То, что сделал Франциск – страшное, даже непростительно преступление. Но неужели вы не будете довольны, если узурпатора казнят на площади, как любого убийцу и предателя? Неужели вам непременно хочется, чтобы Ксаратас проводил в вашей столице свои отвратительные ритуалы? Вы, может быть, хотите ещё сами посмотреть на это?.. Я не верю, что ваша любовь к покойной королеве могла породить что-нибудь настолько ужасное. Подумайте – разве она сама хотела бы чего-нибудь подобного?.. - Моя мать не желала бы многого из того, на что пришлось решиться мне. И именно поэтому ее убили, а я все еще жива, - жестко сказала Жанна. – Так что не призывайте меня смотреть на мир глазами моей матери, Грейг Риу! Мы с вами оба слишком далеко зашли, чтобы это было возможно. Но вы зря считаете, что дело только в моей жажде мести. Ксаратас показал мне будущее, в котором мы получили все, о чем мой дед, великий воин и король, способен был только мечтать. Признание других королевств. Могущество. Расцвет нашей страны. И если, чтобы получить все это, я должна отдать Ксаратасу Франциска – я скажу, что сделка честная. Я никогда не отдала бы ему ни одного другого преступника, как бы он ни хотел… - А он посмел просить? – сквозь зубы спросил Грейг. - Не думаю, что есть что-то такое, чего бы он сделать не посмел. Да, он хотел, чтобы я согласилась, чтобы часть приговоренных к наиболее суровым видам казни – то есть к четвертованию или колесованию – поступали бы в его распоряжение. Но, разумеется, он получил отказ. Ксаратас не имеет никакого права на жизнь всех этих людей. Пускай они преступники, но я не собираюсь торговать их смертью так, как будто это моя собственность. А вот Франциск – это другое дело. Ксаратас боролся с ним и помог его одолеть. Так что жизнь узурпатора – его законная добыча. Франциск всегда видел в убийстве просто средство достижения собственных целей – и я намерена отнестись к его собственной жизни соответственно… Нет, сэр! - нахмурившись, сказала Жанна, видя, что рыцарь намерен возразить. - Довольно. Я не собираюсь что-то вам доказывать или, тем более, оправдываться перед вами. Вы уже не первый раз берётесь обсуждать мои решения и отговаривать меня – хотя я что-то не припомню, чтобы я спрашивала вашего мнения или просила давать мне советы. - Тогда не слушайте, по крайней мере, и советов от Ксаратаса!.. – не смог сдержаться Грейг. – Год назад вы думали, что лучше пойти на самые трудные лишения и жертвы, лишь бы снова не прибегать к темной магии. А теперь вы хотите позволить Ксаратасу провести у вас под боком человеческое жертвоприношение!.. Разве вас не пугает, что всего лишь за несколько месяцев рядом с ним вы так сильно изменились?! Жанну эти слова, кажется, развеселили. - Что я слышу, сир?.. – Ее величество насмешливо приподняла бровь. – Вы, наконец, решились нарушить свой обет молчания, и после стольких месяцев заговорить о моих отношениях с Ксаратасом?.. Грейг ощутил себя чудовищно уставшим. - Я считал недопустимым досаждать вам своей ревностью, - опустив взгляд, ответил он. – В конце концов, не мне решать, какой мужчина вас достоин. Человек вроде Ксаратаса может беседовать наравне с королями, и ему для этого не нужно, чтобы вы снисходили до него, как когда-то снисходили до меня. Но, к сожалению, Ксаратас, в отличие от меня, способен причинить вам зло и обратить вашу любовь против вас. Риу не видел лица Жанны – но услышал, как она отрывисто и резко рассмеялась в ответ на его последние слова. Грейг удивленно поднял голову. - С чего вы вообще решили, сир, что я его люблю? – спросила королева, мрачно улыбаясь. Рыцарь только ошарашенно моргнул. - Но вы же... – он умолк, не зная, как повежливее выразить такую мысль. Но Жанна без стеснения договорила за него: - Вы хотите сказать, что я с ним сплю? Так что с того?.. Или вы думаете, что мой дядя, например, по-настоящему _любил_ всех своих фавориток?.. Боже, Грейг... Если вы вбили себе в голову, что Ксаратас разобьёт мне сердце, то можете успокоиться – о сердце речи не идёт. И, уж поверьте, вам не нужно открывать мне глаза на то, какой он человек на самом деле. Я отлично знаю, что Ксаратас мстителен, порочен и жесток, а человечности и доброты в нем меньше, чем в том леопарде, которого он водит на цепочке. Правда, обвинять его в нечестности, как это делаете вы, абсурдно – для Ксаратаса таких вещей, как честность, в принципе не существует. Это все равно, что рассуждать о честности, имея дело с хищной птицей, львом или змеёй. Я не испытываю никаких иллюзий относительно Ксаратаса. Но как любовник, он очень хорош, и это меня полностью устраивает. Ничего другого мне от него все равно не нужно. - Значит, он ещё опаснее, чем я думал, - сказал Грейг, помимо воли стискивая кулаки. - Ну почему же? - усмехнулась Жанна. - Только что вы беспокоились о том, что он может использовать мою любовь во зло, а теперь недовольны тем, что этого не будет?.. - Раньше вы не думали, что можно иметь дело с человеком, которого невозможно уважать или любить, - отрывисто ответил Грейг. – Можете, если хотите, сравнивать его с леопардом или и хищной птицей, но я думаю, гораздо лучше было бы, не прячась за метафоры, назвать его просто бесчестным и жестоким человеком. И по-моему, не обращать внимания на то, что он из себя представляет – это даже хуже, чем влюбиться в негодяя и начать оправдывать его или приписывать ему какие-то достоинства. Жанна поднялась с кресла и остановилась против Грейга, презрительно скрестив руки на груди. - Вы забываетесь, лорд Риу! И кстати, раз уж мы тут рассуждаем о морали – разве вам не следует начать с себя? Мужчина почему-то всегда может относиться к плотским связям, как к простой потребности своего тела, вроде глотка воды в жаркий день, и никогда не осудит другого мужчину за такое отношение. Не станет выяснять, с кем именно тот спал для собственного удовольствия – с доброй женщиной или со злой, честной или бесчестной... Ведь мужчину плотское соитие с жестокой и бесчестной женщиной ни в чем не пачкает и не роняет. И только женщина, поди ж ты, должна выбирать любовника для развлечения так же придирчиво, как и законного супруга. Можно прикрывать это высокими словами, но все сводится к тому, что тело женщины – вместе с ее душой – считается интимной принадлежностью ее любовника, чем-нибудь вроде его гульфика или нижней рубашки. А вот свою душу вы, мужчины, в любой ситуации считаете свободной и принадлежащей только вам, что бы ни вытворяло ваше тело. Разве нет, лорд Риу?.. Грейгу сделалось не по себе. Пожалуй, кое-в-чем Жанна была права – и, как всегда, безжалостно обнажала именно те мысли и чувства окружающих, которые бы им меньше всего хотелось признавать. Ведь Грейг действительно все это время думал, что Жанна запачкала себя связью с Ксаратасом – и лишь теперь спросил себя, почему, собственно, у него никогда не возникало таких чувств по отношению к отцу, Ладлоу или Алессандро Молле, посещавшим на его глазах солдатские бордели?.. Почему он все эти годы слушал чьи-нибудь рассказы о своих любовных похождениях, смеясь над ними вместе с окружавшими его мужчинами, и не пытался никому доказывать, что нельзя иметь дело с женщинами, которых эти мужчины не могли (да и не собирались) ни любить, ни уважать – однако, разговаривая с Жанной, так легко позволил самому себе встать в позу проповедника, забыв даже о том, что подданный не вправе говорить в подобном тоне с королевой?.. Когда Жанна говорила о Франциске и Ксаратасе, Грейгу казалось, что он совершенно перестал ее узнавать. Ему было даже приятно убеждать себя, что она перестала быть самой собой, что его Жанна никогда не захотела бы иметь дела с Ксаратасом… но сейчас он снова видел ее такой, какой привык – бескомпромиссной, умной, искренней, способной остро ощущать фальшь и несправедливость там, где большинство людей так свыклись с ней, что были совершенно не способны ее замечать. Грейг опустил глаза. - Мне очень жаль, Ваше величество, - устало сказал он. – Вы правы. Я действительно забылся… и вдобавок вел себя, как лицемер. Жанна внезапно оказалась совсем рядом с ним и прикоснулась к его руке – легко, всего лишь кончиками пальцев, но Грейга как будто бы прошила молния. Он вздрогнул и невольно отшатнулся. - Магия не заразна, Грейг. Она не перешла на меня от Ксаратаса, и не перекинется на тебя от одного прикосновения, - сказала Жанна. Ее лицо было спокойным – только на дне ее больших темных глаз плескалась грусть – как будто бы та девочка, которую он когда-то полюбил, смотрела на него откуда-то издалека, из прошлого, куда больше не было хода им обоим. – Мне тоже жаль. Но теперь ничего уже не сделаешь.