Уважаемые пассажиры

— Уважаемые пассажиры, производится посадка на скорый поезд номер сто девять, сто десять, Москва — Анапа, поезд находится у второй платформы. Антон затушил сигарету о край мусорки и выкинул бычок. Отправление было раннее, ещё и пяти вечера не было, а маршрут популярный даже ранней весной, поэтому они все выглядели как дебилы — очки, кепки, капюшоны — и только, конечно, Арсений стоял, выставив ножку в какой-то балетной позиции, и наслаждался лучами мартовского солнца, которое пробивалось сквозь застеклённую крышу. Антону тоже хотелось наслаждаться, но вместо этого он наблюдал, с каким восхищением группка женщин лет шестидесяти, которые явно собирались в какой-нибудь санаторий, поглядывали на Арсения. Женщин он понимал. — Производится посадка на скорый поезд, — снова загундосила диктор, и Дима подхватил рюкзак: — Всё, пошли, раньше сядем — раньше встанем. — Ты вообще в курсе, как поезда работают? — весело спросил Матвиенко. — Конечно, — огрызнулся Позов, поднимая и рюкзак Матвиенко и впихивая его ему в руки, — именно поэтому я взял тебе место в вагоне кочегара, будешь там ехать как бревно. — Надеюсь, это СВ хоть, — хохотнул Серёжа, протягивая проводнице свой паспорт. В вагоне пахло межсезонной затхлостью — объездив столько городов на разных поездах, Антон уже узнавал этот запах, и даже немного его полюбил: он точно был лучше летнего запаха — пыльного и потного, но немного хуже, чем зимний — когда с мороза тёплый поезд кажется самым замечательным местом на свете и вкусно пахнет какими-то булочками. Он закинул рюкзак на верхнюю полку купе, и, стараясь игнорировать ругань Арсения и Серёжи за место внизу, открыл в телеграме сообщение от Дрона — список вопросов к следующим Контактам. Продюсеры договорились о съемке с Мартиросяном, и Антон скривился от первого же вопроса: «Как зовут главную героиню сериала «Последние из нас»: Элли или Эбби?» Было не очень смешно, да ещё и угрожало скатыванием в повесточку, а этого Антон не любил. Тем более у него была своя повесточка — Арсений, кажется, победил Матвиенко в борьбе за место, и ни на секунду не затыкаясь перекладывал вещи Серёжи с нижней полки на верхнюю — перед взглядом Антона на мгновение мелькнула полоска кожи между джинсами и задравшимся свитером. Антон вздохнул и прикрыл глаза. И так всегда: сидишь себе, никого не трогаешь, думаешь о пенсионерах и тупых вопросах, а тут Арсений. — Иди на хуй и на верхнюю полку, — завершил свою речь Арсений. Серёжа вытянул шею и заглянул на полку. — Что? — А где хуй? — обиженно протянул Серёжа. — А, да, секундочку, — Арс начал расстегивать ремень. — Уже достаю. — Сервис, конечно, в РЖД так себе, — Матвиенко неодобрительно цокнул языком. — Арс, — позвал Антон из глубин нижней полки, куда он вжался, чтобы не быть так близко к этим пальцам на ремне и задранному свитеру. — Фотки скинь. — Ой, — вздохнул Арсений, — этому члены, этому — фотки, всем что-то от меня надо. Дим, тебе может тоже чего-то хочется? — Как всегда, — пробормотал Позов, не отрываясь от телефона, — чтобы вы все заткнулись хоть на пять минут. Годы, когда после таких фраз Димы они все начали говорить ещё громче уже прошли, и сейчас все действительно заткнулись. Поезд качнулся и неспешно поплыл с вокзала, зашла проводница и, немного смущаясь (конечно, Арсения) проверила их билеты и паспорта и предложила заказать ужин. Потом — уже когда поезд вырвался за пределы Москвы — зашла Оксана и забрала их паспорта, пошутив, что перед тетенькой-проводницей они уже выпендрились, пора возвращаться обратно в рабство. Арсений, конечно, сказал, что он навсегда в рабстве Оксаниных прекрасных глаз, на что Оксана сказала: «Да-да, конечно, Арсений, а паспорт всё же отдай». Они поужинали, подписали кипу каких-то бумажек для Оксаны, Арсений куда-то бегал, громко хлопая дверью, потом Позов в коридоре тихо посрался со Стасом, который в этот раз решил снова съездить с ними — всё-таки новое шоу, хоть и старое по сути — и Арс с Матвиенко пытались подслушивать у закрытой двери, и Арсений, конечно, отклячил свою жопу, поэтому вопросы для Контактов Антон так и не смог дочитать. «Уебанские вопросы», — написал он Дрону. И это, конечно, замечание было мерзкое и подленькое, потому что он, во-первых, и вопросы-то не дочитал, а во-вторых, обычно старался предложить свои варианты, но сегодня у него настроение тоже было мерзкое и подленькое. Дрон не отвечал, и Антон даже чуть помедлил, раздумывая, не удалить ли сообщение, но в итоге решил оставить, всунул наушники в уши, включил первый попавшийся плейлист и залез на верхнюю полку, чтобы не распространять негатив: точная настройка друг на друга внутри команды была, конечно, нужна на сцене, но в обычной жизни неприятно стирала все границы, и если Серёга и Арс сейчас заметят, что он не в настроении, то не отстанут. Позов вернулся в купе, чуть не заехав дверной ручкой по чьему-то лицу, что незамедлительно повлекло за собой бурное выяснение отношений, и виноват, судя по доносившемуся сквозь мелодичное подвывание Викенда, оказался, конечно, Стас. — Арс, — позвал Антон, свесившись вниз. — Фотки, алло. — Да-да, щас, — отмахнулся Арсений. Перед отправлением поезда Антон попросил Арсения пофотографировать себя на фоне отправляющихся поездов — с долгой выдержкой, чтобы поезд красиво размазывался на фоне. В результате от комментариев Арса («Давай руку свою красивую повыше подними, чтобы все опять на пальцы твои смотрели и слюнями истекали» и «Надо присесть, чтобы твои ноги километровые стали ещё длиннее») размазался больше Антон, но он был уже привыкший. Выключили верхний свет, и купе освещали только светильники у изголовий. Антон хотел было ещё раз напомнить о фотографиях и, возможно, что-нибудь кинуть в Арсения для большей убедительности, но тут блямкнул телеграм. «Арс 10 фотографий», — мелькнуло в шторке. Фотографии были почти такие, как Антон и ожидал: размазанные поезда, чёткий на фото, но душевно размазанный он. На первых трёх он был какой-то несуразный, на четвёртой закатил глаза (что происходило почти всегда, когда его фотографировал Арс), на пятой и шестой поднимал руку к волосам, а вот седьмая получилась вполне неплохой, и восьмая тоже. На девятой он смеялся — эту можно будет отложить на менее депрессивные времена, а на десятой фотографии стоял Арсений — в туалете поезда, без майки и с расстегнутыми джинсами. Так блять. Антон быстро свайпнул в сторону, возвращаясь к фотографии развесёлого себя. Так. И осторожно покосился на соседнюю полку, но она, к счастью, всё ещё пустовала, а Матвиенко сидел внизу. Блять. Он осторожно и медленно потянул уголок фотографии влево. Справа появился острый локоть, потом рёбра и половина живота, на этом моменте Антон не выдержал, отпустил палец, и фото уехало обратно. Арсений наверняка отправил это фото случайно, просто выбрал сразу все последние фотографии и случайно добавил этот полунюдс. И кому же, нахуй, разозлился Антон и решительно свайпнул влево, кому же он такое отправляет? В музей, может быть. В палату мер и весов, с отчаянием ответил он сам себе, разглядывая Арсения. Он это всё, конечно, видел — и линии эти пресса на животе, и талию эту, и плечи острые, но мускулистые, и даже волосы внизу живота эти видел. Но всё мельком, когда переодевались или наоборот раздевались, случайно, набегу, когда и смотреть-то особо не было времени — потому что Антон обычно и сам переодевался в этот момент. А теперь время было. И он смотрел. И смотрел. И смотрел. Надо ли на это как-то реагировать? Ну кроме, конечно, моментально вставшего члена. Стоило ли что-то сказать Арсению, или лучше сделать вид, что ничего не случилось? Типа ему каждый день присылают фотки охуенно красивых полуголых мужиков. Внизу рассмеялись, Антон дернулся, пытаясь быстро свернуть приложение на всякий случай, но вместо этого даблкликнул по сообщению. Позорное сердечко нагло сжалось под фотографиями. Внизу пиликнул звук сообщения. — Бля, — раздался голос Арсения. У Антона был один полезный навык. Когда он чувствовал накатывающую панику, он умел быстро предпринять нужные действия до того, как тревога захлестывала его с головой. Поэтому он быстро сохранил фотографию Арсения. — Ша-аст, — ехидно пропел Арсений с нижней полки. — Дрочишь, да? — Ну мои фотки ничего такие получились, да, — ответил Антон и мысленно похвалил себя за такие ровные и спокойные интонации. Совсем не похоже на человека со стояком. Но эрекция, к счастью, плохо сочеталась с тревогой и с каждой секундой ему становилось всё легче. — А вот ты кому свои нюдсы отправляешь? — голова Арсения появилась в проходе между полками. — Маме твоей, — огрызнулся Арсений. — Ну тогда ты перепутал Шастунов в своих контактах, сейчас перешлю ей, — хмыкнул Антон. — Ты не переживай, у меня есть групповой чат для всех твоих родственников. — И меня не позвали?! — наигранно возмутился Шастун. — Так мы думали, ты против моих нюдсов, — Арсений прищурился. — Вы или прекратите, или поебитесь уже, — голосом новостного диктора предложил Позов. — О-о-о, ща-ща-ща, — Матвиенко подскочил, стянул со своей полки рюкзак и начал в нём рыться. — О! — он достал трипод и начал засовывать в него телефон. Поймал недоумённый взгляд Арсения и пояснил: — Ну, чтобы снять, как вы ебетесь. — Господи, как я устал, — вздохнул Дима. После этого обстановка немного разрядилась — голова Арсения исчезла, Серёжа отбросил трипод. Временное помрачение, решил Антон, чувствуя, как спадает эрекция. Это решение он принимал обычно несколько раз на день, и каждый раз умудрялся себя обманывать. Временное помрачение, говорил себе Шастун, отводя взгляд от коленок Арсения. Временное помрачение, упрямо повторял он, обнаруживая, что уже минут как пять пялится на затылок Арсения. Временное — среди съемок вдруг зависнув от улыбки и ласкового поглаживания — помрачение. Он, конечно, был идиот. Других причин, почему он снова себе поверил и открыл галерею, чтобы всё-таки выбрать пару своих фоток для инстаграма, не было. Никакие фотографии он не выбрал. Ну, кроме одной. Её он открыл и ещё и увеличил, и оказалось, что у Арсения на животе были родинки. Совершенно блядские прекрасные родинки, ебучие, чтоб их, созвездия, и так они красиво смотрелись на его идеальном животе, что член у Антона встал моментально, и даже не сразу понятно было, почему стало больно — от того, как быстро это произошло, от того, что это уже был второй раз за полчаса без какой-либо разрядки, или от того, что Арсений был совершенно отвратительно красивым, и родинки просто стали последним гвоздём в крышке его, Шастуна, гроба. Это всё было непонятно, зато то, что надо было пойти и подрочить, стало очевидно. Только вот как? Внизу по-прежнему о чём-то тихо переговаривались, а Антон был идиотом, который любил комфорт, и поэтому решил, что в поезд сразу наденет очень удобные серые спортивные штаны. Помимо неземной мягкости и приятности они обладали ещё одним свойством — он скосил глаза — стоящий хуй в них было видно отлично. Не хватало только гирлянды вокруг и мигающего указателя со стрелочкой. Можно было бы, конечно, натянуть пониже толстовку, но это бы было по-идиотски и немедленно бы вызвало кучу шуточек и вопросов. И тут Антон увидел своё спасение — пакетик от РЖД с тапочками, полотенчиком, зубной щёткой и прочей хуетой. С таким пакетиком люди ходили в туалет. И выглядело это совершенно нормально. Он стащил пакетик с полочки и приложил его к себе, проверяя, насколько эффективно он закрывал член. Результат оказался удовлетворительный. Оставалось незаметно спуститься. Шастун осторожно приподнялся и посмотрел вниз: Позов и Арс сидели на полке под ним и смотрели что-то с планшета, Матвиенко же сидел напротив и явно то ли пост сочинял, то ли переписывался с кем-то — так увлеченно он набирал что-то в телефоне. Если быстро спрыгнуть и тут же отвернуться к двери, то, возможно, никто и не заметит. Он так и сделал и, тут же прикрывшись пакетиком, выскользнул за дверь и закрыл её за собой. Туалет. Проводница что-то говорила про туалет с душем, но Антон, конечно, не запомнил, в какой стороне он был. Их купе находилось примерно посередине, так что было, в целом, не важно, куда идти. Быстрым шагом он дошёл до туалета в начале вагона, только чтобы обнаружить, что тот был закрыт. — Ну блять, — пробормотал Антон, развернулся, и пошёл в другой конец поезда, споткнулся о коврик, чуть не потерял спасительный пакет, пошёл быстрее, и тут дверь купе перед ним открылась, и оттуда выскочил Арсений — в каждой руке по два стакана в подстаканниках, смотрит вглубь купе, что-то веселое такое говорит, перед собой не смотрит. Конечно, Антон в него врезался. Конечно, Арсений в своих лучших театрально-драматических традициях вскинул руки и выронил стаканы. Но вот почему Антон решил эти ебучие стаканы спасти — это было загадкой. Ну упали и упали бы, может, даже и не разбились, ковёр на полу же. Но нет, очевидно, что-то из детства, когда подстаканники в поездах были чуть ли не священным граалем, всколыхнулось в его душе, и вот, он стоял — два из четырех стаканов в руках, остальные два — целые, конечно, сука, ничего им не было! — на полу. Вместе с его спасительным пакетиком. — А, ой, — сказал Арсений и уставился на его член. Когда Антону показалось, что земля уходит у него из-под ног, он мог оправдать себя тем, что она реально это и делала. Больше оправдывать было нечего. Судя по взгляду, который Арс на секунду на него поднял, а потом тут же перевёл обратно на его член, он думал так же. Совершенно же понятно, почему у Шастуна был стояк. Все понимали, что в поезде был один красивый и сексуальный человек, и именно его почти — господи, как жалко-то — почти нюдс Антон получил не более пяти минут назад. Он хотел что-нибудь сказать, но что-то ничего не придумывалось, и в этот момент из соседнего купе высунулся Крап и спросил: — Что делаете? — Да вот, — Арс моментально шагнул вперед, загораживая Шастуна собой. — За чаем иду. Ножки размять. — А я покурить, — зачем-то добавил Антон, хотя Крапу явно было совершенно похуй. — И нам чай закажи, а? — попросил он у Арсения и скрылся. — Ага, — рассеянно ответил Арс. — Ну, — он оглянулся на Антона. — Советую покурить. Антон ничего не ответил, только всунул ему стаканы и позорно сбежал. Может, это, конечно, и выглядело, как будто он просто очень быстро ушёл, но он знал — и Арсений, наверняка, тоже — что он сбежал. Дрочить больше не хотелось, так что он и в самом деле курил. Долго, в надежде, что когда вернётся в купе, ёбаный чай все уже выпьют и лягут спать. Так почти и вышло — он пришёл минут через сорок, и Позов с Матвиенко уже спали, только, конечно, хренов Арсений лежал на своей нижней полке, отвернувшись к стеночке и что-то листал в телефоне. Но он хотя бы сделал вид, что Шастуна не существует, и тот быстро залез к себе наверх. Через полчаса у него заболел правый глаз, потому что он постоянно пытался его скосить, чтобы увидеть, что там Арсений делает. Надо было, конечно, как-то выходить из этой ситуации. Им завтра работать, и хотя Антон, конечно, уже стал мастером притворства Меня-совершенно-не-ебет-Арсений-хотя-конечно-мог-бы, но всё же на сцене чувствовалось, если хоть между кем-то из них четверых что-то было неладно. Он открыл телеграм, полный решимости прислать какой-нибудь дебильный стикер, как увидел там сообщение от Арса, которое висело уже семь минут без ответа: «Нам всё равно вместе работать, давай как-то переживём этот неловкий момент». И только Антон начал набирать ответ, как пришло ещё одно: «Но я, конечно, в своей привлекательности не сомневался». Поэтому вместо: «Согласен, коллега» и клоунского эмодзи, Антон отправил: «нууу арсений не охуевай совсем уж, это у меня просто недоеб». «Да?» — незамедлительно пришло в ответ, и хотя Антон не видел, но чуть ли не чувствовал, как ехидно приподнялась у Арсения бровь. «Ну сейчас пришлю тебе нюдсы Позова и Матвиенко». «НЕ НАДО», — быстро ответил Шастун. «А что такое, боишься, что опять придётся идти дрочить?» «нет, боюсь, что стояк станет отрицательным и член отвалится» «Так значит дело всё-таки в том, что это было МОЁ фото», — прислал Арсений, и Антон шёпотом выругался себе под нос. Немного полежал, прикрыв глаза, сочиняя наиболее осторожный ответ, и в итоге написал: «это просто стечение неудачных обстоятельств» Арсений молчал около минуты, и Антон уже решил, что он смилостивился над ним и решил закончить разговор, как телефон завибрировал. Пять фотографий. Антон подскочил и ёбнулся головой о низкий потолок купе. Блядский Арсений внизу хихикнул. Блядский Арсений на присланных фотографиях не хихикал, но наклонялся, изгибался, вытягивался, и всё это совсем без одежды. Шастуну захотелось проверить билет. Днём там вроде было написано, что он едет в Анапу, но сейчас казалось, что прямиком в ад. «Ты в порядке?» — такое нормальное сообщение под этим ебучими фотографиями. Антон старательно сфокусировал взгляд на клавиатуре. «НЕТ» «Я могу чем-то помочь?» — и смайлик добавил ёбаный. Конечно, для него это всё шуточка. Разве может человек неиронично прислать ещё больше своих нюдсов тому, кто совершенно точно абсолютно никак ни даже самую капельку в нём не заинтересован? Кто точно не пялится на него в любую свободную секунду и совершенно точно не жалеет, что родился в гомофобном Воронеже, гомофобной стране, да ещё и встретил в этой жизни ужасно антигомофобного Арсения? Арсения, с его не закрывающимся ртом, который хотелось поцеловать, с его пальцами длинными и красивыми, которые хотелось держать в своей руке и гладить, с его опять-таки этими родинками блядскими. Так как Антон совершенно точно не был этим человеком, он просто написал: «Иди нахуй». И даже планировал, как лицо, которое в Арсения не то что не влюблено, а даже, может, немножко Арсения этого презирающее, планировал немедленно эти фотографии удалить. Ему и превью хватило. Но он, очевидно, от работы двадцать пять часов восемь дней в неделю и человеком-то в целом быть перестал, а стал так, существом слабым и безвольным, поэтому фотографии всё же открыл. Член болел. На сердце тоже как-то неприятно было, но член, если честно, болел больше — третий раз за вечер и никакой дрочки, только безжалостно красивый Арсений. Он смотрел на фотографию Арсения со спины, и думал, как странно, что его куда больше гипнотизирует изгиб позвоночника и острые лопатки, чем задница, хотя она, конечно, тоже была хороша, как сверху появилось уведомление. «Ты покурить не хочешь?» И, наверное, что-то безнадёжно отмерло в мозгу Антона, потому что вдруг ему показалось что могло бы быть, и вдруг Арс не шутит, и вдруг — хотя ладно, тут никаких сюрпризов — это просто Шастун идиот. И поэтому, не дав себе опомниться, он быстро набрал в ответ: «а ты за чаем сходить, ножки размять?» И Арсений просто прислал: «Да». Они даже ничего друг другу не сказали, Арс только мельком взглянул на него в темноте купе, но даже в ней было заметно, как лихорадочно блестели у него глаза, а потом взял за руку, открыл дверь и потянул за собой. Коридор вдруг стал казаться бесконечно длинным, и Арсений тащил его в тот туалет с душем в начале вагона, куда Антон до этого не попал, а теперь даже не успел оценить, потому что Арс втолкнул его внутрь, захлопнул дверь и тут же прижал Шастуна к этой двери — будто Антон не был двухметровым мужиком, а легкой девочкой-фанаточкой Арсения (но где-то внутри он, наверное, ей и был) — и поцеловал. И это всё оказалось в миллион раз лучше, чем то, что Антон представлял себе, когда пялился в затылок Арсения, или на его руки, или на его коленки. — Пиздец, — пробормотал Арсений, отодвигаясь и обхватывая его лицо своими ладонями. — Ну и мразь же ты, конечно. — Я? — начал было Шастун, но Арсений не дал ему договорить, целуя снова — и в этот раз глубже, и его рот был таким горячим и влажным, что у Антона с каждой секундой отмирали нейроны в мозгу. Арс просто вылизывал его рот своим языком, и на секунду включившись в реальный мир, Шастун понял, что он его практически держит на весу. — И давно? — спросил Арсений, прижимаясь носом к его щеке, и Антон остатками своих клеток мозга понял, о чём он спрашивает. — Да сразу почти. — Господи, Шастун, — жалобно выдохнул Арс и провёл губами по его челюсти, и опустился ниже, и поцеловал бьющуюся вену на шее, и задрал толстовку. Родинки, вдруг вспомнил Антон, и, подхватив опускающегося ниже Арсения подмышки, поднял его. Лицо у Арсения было отвратительно красивое — ни на одной из присланных фотографий Антон такого не видел — почти чёрные глаза, раскрасневшиеся щёки. Арсений поцеловал его ещё раз — и у Антона опять в голове стало звеняще пусто — руки под толстовкой погладили его живот и грудь, бёдра Арса прижались к его бёдрам, и от понимания, что он был так же возбуждён, член Антона болезненно заныл. Арсений провёл языком по его шее, потёрся носом о ключицу, и снова начал сползать ниже, и хотя трение тела Арсения об его было, возможно, самым лучшим переживанием в его жизни, Антон снова заставил его подняться. — Да что ты, блять, такое делаешь?! — прошипел Арсений. — Родинки, — в полном невменозе ответил Шастун, опускаясь на колени. — Какие родинки, Шастун, ты совсем поехал? — Ага, — рассеянно ответил Антон и задрал его майку. Родинки были на месте. Антон осторожно погладил их пальцами, и Арсений дернулся под его прикосновением. Он поцеловал одну из них — как раз там, где какие-то мышцы, которые Арсений, несомненно, специально качал в зале (специально на зло Шастуну, конечно) как-то особенно красиво выглядели. — Я сейчас ёбнусь, — почти плачущим голосом сказал Арсений. — Я сюда шёл с определённой целью, а не вот это вот всё. — С какой целью ты сюда шёл? — спросил Шастун и погладил его рёбра. — Господи, почему все мозги достались мне и Позову, — с какой-то истеричной весёлостью хмыкнул Арсений, — а тебе и Серёже совсем ничего? — и рывком поднял Антона на ноги. С одной стороны, конечно, то, с какой лёгкостью Арс его поднял, говорило о том, как много он въёбывал в зале, и ещё о том, что почти двухметровых мужиков здесь всё-таки было двое. А с другой стороны, это ещё и показывало, что Шастун с каждой секундой всё больше превращался в безвольную жижу. Арсений опустился на колени, одной рукой придавил Антона к двери — тёплая ладонь прижалась к солнечному сплетению — чтобы тот, очевидно, больше не пытался его поднять, а другой рукой сжал его член сквозь штаны. — Совершенно блядские штаны, — сказал Арсений. — Как ты вообще додумался такие надеть. Антон подумал, что он ни до чего не додумывался, а сейчас и вовсе сомневался в наличии у себя мыслительных способностей. Но тут Арсений стянул с него штаны и белье, и взял его член в свою руку, и Антон моментально почувствовал, что он согласен с тем, что он самый тупой в их команде, распоследнее безмозглое одноклеточное и вообще кто угодно, кем Арсений скажет ему быть. — Ну так и знал, что у тебя огромный член, — сказал Арсений. — А что, это плохо? — из последних когнитивных сил спросил Антон. — Конечно, плохо, — пробормотал Арсений. — Я не собираюсь позволять себя ебать таким членом. И тут у Антона, наконец, случилась аневризма, и в голове остались только слова «Арсений» и «позволять себя ебать». И когда Арсений провёл языком по его члену, Антон уже совершенно не был человеком мыслящим, а значит, претензий к нему быть не могло. Поэтому он, казалось, даже плакал, наверняка стонал и точно держал Арса за голову. И волосы его между пальцев ощущались чуть ли не лучше, чем член во рту Арсения. Конечно, он позорно быстро кончил, но Арсений почему-то ничего не сказал, а только прижался щекой к его бедру, и какое-то время они так и стояли. Когда к Антону вернулись хоть какие-то мысли (правда, пока они все были вроде «Бля-я-я» и «Охуеть», так что сложно сказать, можно ли это было считать возобновлением мыслительного процесса), он погладил Арсения по голове и сказал: — От души. Даже как-то по-братски. Арсений смешливо фыркнул, и его дыхание коснулось бедра Антона, и почему-то совсем не казалось, что произошло что-то ужасное, хотя именно это, наверное, и произошло.