Дело поручика Лжевского, или Кто сидел в шкафу

Майор НКВД Климент Андреевич Никифоров шагал по длинному тёмному коридору политизолятора N-ска. Настроение было приподнятое, в голове крутился фривольный мотивчик, услышанный совсем недавно то ли по радио, то в какой-то фильме, а может быть — вообще в прошлой жизни. Несмотря на свои тридцать восемь лет, он до сих пор не растерял боевого задора, да и обстоятельства складывались наилучшим образом. Совсем недавно был раскрыт заговор троцкистов и, надо сказать, при непосредственном участии Климента Андреевича. Взяли одного из организаторов и саботажников, главаря преступной группировки врагов народа — поручика Лжевского. — Эй ты, краснопёрый! От резкого визгливого голоса Никифоров вздрогнул и повернулся на звук. В одной из крепких, обитых толстыми железными пластинам дверей была открыта кормушка, и из неё невероятным образом торчала БЕЛИЧЬЯ морда. Никифоров потёр глаза, в голове пронеслось: «Доработался до белки! И ведь не пил вчера…». Он отступил на шаг и снова посмотрел на дверь; морда не пропала. — Я к тебе, краснопёрый, обращаюсь! Я твой дом труба шатал! Иди сюда! А то сейчас разнесу твою богадельню по кирпичику! — эта странная белка, неизвестно как попавшая в камеру, мало того, что разговаривала человеческим голосом, так ещё и очень противным голосом. Визжала как потерпевшая, можно сказать. Никифоров подошёл поближе и с облегчением выдохнул: белка исчезла. Но не успел он перевести дыхание, как из кормушки высунулась лапа, покрытая рыжей шерстью, и поманила его пальцем с чёрным блестящим когтем. Никифоров прижался спиной к стене и вытер внезапно покрывшийся испариной лоб. В политизоляторе творилась какая-то чертовщина. По-хорошему, надо было бы сбегать за дежурной сменой, но Никифоров словно прирос к месту, боясь лишний раз вздохнуть полной грудью. Лапа покачалась, звериные пальцы сложились в кукиш, а потом резко исчезли, словно их не было. Никифоров крадучись подошёл к двери и заглянул в кормушку. Камера ожидаемо была пуста. Он немного постоял, размышляя, не уйти ли отсюда к чёртовой матери, а вместо себя прислать ребят с нервами покрепче. Но потом всё же вынул из кармана универсальный ключ, подходивший ко всем камерам на этом этаже. Ещё с полминуты постоял в нерешительности и, плюнув на весь здравый смысл, решительным рывком открыл дверь. В первое мгновение он испытал неимоверное облегчение: в камере никого не было. Но в тот же момент на него налетело что-то невообразимое. Лапы, хвосты, уши, снова лапы — всё слилось в один визжащий и кусающийся комок. Никифоров ослеп, оглох и, кажется, даже умер на несколько таких долгих секунд. — Товарищ Никифоров! Климент Андреевич! — Никифоров потряс головой и очумело огляделся по сторонам. Рядом никого не было, в камере — тоже пусто. Он поспешно обернулся и схватился за кобуру на поясе — перед ним стоял человек. Через мгновение Никифоров проморгался и немного успокоился. Перед ним стоял не просто человек, а молодая и очень привлекательная женщина. Никифоров со знанием дела окинул взглядом возмутительно стройную фигуру, затянутую в кожаную куртку и узкую юбку, заканчивающуюся немного выше стройных и выразительных коленей. — Разрешите представится, капитан Белла Одиннадцатая, — женщина улыбнулась и протянула ему узкую изящную ладонь. Честно говоря, Никифоров не был уверен, что женщина назвала именно эти имя и фамилию. Он не расслышал — Белла или Гелла. И фамилия немного странная… А ещё красивая и стройная женщина неуловима была похожа на белку, чем, Никифоров не мог понять. Ведь не рыжая, и глаза обычные серые, человеческие. Никифоров качнулся с носка на пятку и подозрительно оглядел женщину. Впрочем, какая она женщина, девчонка совсем. — А откуда ты… Вы… тут? — Никифоров вдруг понял, что мямлит перед этой пигалицей как пацан какой-то, и строго закончил: — Чётко доложите, откуда вы, товарищ Одиннадцатая… к ежам прибыли и как оказались тут, возле камер врагов народа. Тут посторонним делать нечего. Не положено. «Блин, какие ежи…» — промелькнуло в голове Никифорова. — «Совсем я уже заговариваюсь. И странная у неё всё же фамилия.» Девица лихо вскинула ладонь к голове и доложила: — Прислана для помощи из столицы нашей Родины Москвы! «Задолбали эти мАсквичы со своей помощью», — мысленно поморщился Никифоров, а вслух строго сказал: — К пустой голове руку не прикладывают! Одиннадцатая вздёрнула ровную бровь полумесяцем и сухо бросила: — Что вы имеете в виду, про пустую голову?! На последнем слове Одиннадцатая странно взвизгнула, как давеча та белка, что примерещилась Никифорову. Он пригляделся и с удивлением увидел на голове девицы кубанку с малиновым верхом, к которой сзади зачем-то был пришит рыжий беличий (опять белки!) хвост. Никифоров поморгал: как он сразу не заметил кубанку-то?! Но вслух ничего не сказал, только молча повернулся к девице спиной, отчего на мгновение почувствовал себя неуютно и буркнул: — Пойдёмте, товарищ Одиннадцатая, ко мне в кабинет. Никифоров пропустил товарища Беллу вперёд, хотя это и было по-старорежимному, но почему-то, когда эта пигалица находилась за спиной, у него по позвоночнику бежали мурашки величиной с кулак и шевелились на затылке волосы, которых сто лет уже не было (Никифоров предпочитал стрижку «под Котовского»). Белла прошлась по кабинету, провела тонким пальчиком по подоконнику и сморщила нос совсем по-кошачьи (или по-беличьи?). Никифорову на мгновение сделалось стыдно: миниатюрный пальчик начертил на толстом слое пыли заковыристую загогулину. На мгновение ему показалось, что это не просто загогулина, а очень даже неприличное слово. Но, наверное, всё же показалось. Со своего места он точно не видел, а подходить ближе ему почему-то было неловко. Дурацкое, давно забытое чувство. — Так вы по какому делу, товарищ Одиннадцатая? — Никифоров нервно кашлянул, не выдержав долго молчания. Незваная гостья кокетливо приподняла верхнюю губку в милой улыбке, от которой Никифорова пробрала нервная дрожь: — Ах, зовите меня просто Белла! К чему такой официоз? Она уселась напротив Никифорова и закинула ножку на ножку, от чего Никифоров отчётливо икнул. — Хочу с поручиком Лжевским побеседовать. У нашей конторы к нему много вопросов! — Белла рассматривала свои ногти, покрытые тёмным, почти чёрным лаком - наверное, это был последний, новомоднейший писк, Никифоров такого и не видывал. Его знакомые гражданки если и красили ногти, то больше в розовый там или красный. — Лжевский так Лжевский, — усмехнулся Никифоров; стоило ли удивляться, что гостью из Москвы интересовал именно этот заключённый? Опять хотят все сливки слизнуть. Никифоров нажал кнопку, и через полминуты в кабинет уже вводили задержанного. Никифоров не успел удивиться - он ведь даже ещё не сказал конвоирам, кто именно ему нужен; он просто потерял дар речи. В кабинет вошёл не щеголеватый блондин в полувоенном френче, которого Никифоров лично задерживал на конспиративной квартире, а огромный лось. Никифоров вытаращил глаза: сохатый был необычного белоснежного цвета и передвигался на задних конечностях, которые были… Никифоров привстал на стуле и опять неприлично громко икнул. Задние ноги у лося были чисто выбриты. Пока Никифоров открывал и закрывал рот, Белла вдруг совершенно неожиданно вскочила с места и натурально завизжала так, что у Никифорова зазвенело в голове, а лось нервно запрял ушами. — Скотина ты рогатая! Ты чего меня перед державами позоришь?! Я те сколько раз говорила?! Надевай портки, когда к приличным людЯм в хату заходишь! И поздоровайся, тварь ты дикая! — почему-то Никифоров ждал что сейчас Белла прибавит: «Я твой дом труба шатал!», но вместо этого та схватила чернильницу-непроливайку с его стола и запустила лосю прямо в лоб. Лось, каким-то невероятным образом изогнувшись в прыжке, поймал чернильницу зубами. Сделал несколько мелких шагов к столу Никифорова, от чего тот испуганно отпрянул и вжался в спинку стула, и аккуратно выплюнул чернильницу на стол, не пролив ни капли чернил. Потом церемонно поклонился Белле и снова отошёл к стене. Никифоров поморгал: на лосе вдруг откуда-то появились штаны. И не просто штаны, а форменные бриджи с генеральскими лампасами. На несколько секунд в кабинете повисло молчание, потом лось вздохнул, снова поклонился, приложив копыто к груди, и звучным баритоном пророкотал: — Вечер в хату, товарищи! Никифоров сдавлено застонал и прикрыл голову руками. Белла быстро глянула на него и опять перевела сердитый взгляд на лося. — Ты чего, решил товарища майора Климента Андреевича с ума свести?! Какой ты нам товарищ, гнида белогвардейская?! Тамбовский волк тебе товарищ! Неизвестно, чем бы закончился этот дикий, невообразимый допрос сюрреалистического лося, как вдруг по коридору застучали шаги. Шёл явно не один человек, топот стоял такой, словно целая рота бойцов РККА мчалась на выручку Никифорову. «А может, и правда, ребята бегут. И меня сейчас спасут» — Никифоров привстал на стуле и с надеждой уставился на дверь, возле которой и остановились неизвестные люди. А Белла опять повела себя странно. Она заметалась по кабинету. Никифорову вдруг привиделось, что распалась она на десяток (не меньше!) шустрых рыжих зверьков, которые забегали по потолку, стенам. Одна наиболее зловредная запрыгнула на портрет Феликса Эдмундовича, уцепилась острыми коготками за бечёвку, на которой и висел портрет Первого и Великого Чекиста. Такого святотатства Никифоров стерпеть не смог, он бросился к портрету и почти успел. Но за мгновение до того, как он коснулся лакированной рамки, портрет рухнул на пол, стекло треснуло и рассыпалось мелким крошевом по полу. Никифоров бессильно опустился на ковёр и почувствовал, как по щекам бегут горячие слёзы. Никифоров уже и не помнил, когда плакал последний раз. Наверное, когда семилетним мальчиком не мог вызубрить «Отче наш», и маманя пребольно тыкала его напёрстком в лоб. Сквозь пелену слёз Никифоров с трудом различал тех, кто вошёл, нет, вернее, ворвался в кабинет. И нет, это были не отважные бойцы РККА и не верные чекисты. Это были… Больше всего сейчас Никифорову захотелось упасть в обморок, как какой-то институтке. Но ничего не вышло. Сознание колыхалось болезненным маревом, но покидать Никифорова не спешило. И он видел перед собой порождения из каких-то мутных ночных кошмаров, что приходили к нему после хорошей дружеской попойки день так на третий. На пороге кабинета стояли животные, нет, скорее — странные существа, отдалённо похожие на зверей. То ли кошек, то ли рысей, то ли… сурков. Никифоров не знал, на кого точно. Он бессильно закрыл лицо ладонями и с замиранием сердца слушал, как, треща стеклянным крошевом на полу, к нему подходят чудовища, про которых даже в сказках не писали. — Товарищ майор! — голос был женский, но не Беллы Одиннадцатой, это точно, очень приятный голос, без пронзительных верещащих ноток, но открывать глаза Никифоров всё равно не решился. Кто-то подошёл к нему поближе и, судя по характерному хрусту стекла, присел рядом с ним на корточки. — Товарищ майор, — на этот раз его потрясли за плечо, мягко, но решительно, — с вами всё в порядке? Никифоров чуть раздвинул пальцы и одним глазом глянул на говорившую. К нему склонилась миловидная девушка с задорным взглядом зелёных глаз и высоким чистым лбом, на который падала ярко-рыжая прядь волос. Никифоров убрал руки от лица и оглядел кабинет. Народу в нём явно прибавилось, и по какой-то странной прихоти судьбы это были сплошь молодые женщины. А одна — вообще юная девчонка в красной косынке и меховой душегрейке, надетой поверх кокетливого платья из весёлого ситчика. Из всей толпы выделялась гражданка в кожаной скрипучей куртке и штанах из чёртовой кожи и в такой же блестящей кожаной фуражке с алой звездой. На крутом бедре в такт её шагам танцевал танго маузер в деревянной кобуре. Никифоров немного прибалдел от собственной поэтичности и с интересом повернулся к пятой гражданке в его кабинете. Та выглядела тоже весьма... колоритно. В матросском бушлате и бескозырке. А её вполне аппетитную грудь пересекали пулемётные ленты. Никифоров судорожно сглотнул и снова перевёл взгляд на огненную красотку, всё ещё сидевшую перед ним на корточках. Та была одета в короткую шубку, судя по всему, весьма дорогую, а на её рыжих локонах примостился берет с вуалеткой, лихо сдвинутый на одно ушко. Берет непостижимым образом был похож на военную каску, какую Никифоров видел на ком-то из интервентов во время Гражданской. Кажется, на французах. Никифоров открыл рот, чтобы поинтересоваться у гражданок, кто они такие и как попали в его кабинет, но вдруг почувствовал, что не может сказать не слова, так пересохло у него во рту. Он, тяжело опёршись о пол рукой, поднялся. Рыжеволосая красотка с готовностью ему помогла. — Хакуночка, подай товарищу майору воды! — рыжеволосая поспешно отряхивала форму Никифорова, при чём её ладошка пару раз скользнула по пятой точке Никифорова, весьма фривольно похлопывая его по ягодицам. Девчушка подала ему стакан, весело блеснув зелёными очами и смешливо прыснув, заметив, как дрожат у Никифорова руки. Сделав несколько судорожных глотков, Никифоров было уже успокоился, но тут его мозг раскалённой иглой пронзила страшная мысль: «Где поручик Лжевский?! Сбежал?! Или он лось…» Словно прочитав его мысли, рыжеволосая дамочка улыбнулась и чуть тронула его за рукав: — Беллочку нашу потеряли или троцкиста своего? Так вон они, сидят у окошечка. У окна, действительно, примостились Лжевский с связанными за спиной руками (да, у него снова были руки, а не копыта, и сам он был вполне себе человек) и товарищ Одиннадцатая. Она что-то сосредоточенно писала в бланке протокола допроса, так сердито макая перо в чернильницу, что брызги летели по всему кабинету. — А вы кто, гражданки… товарищи? — Никифоров поспешно схватился за бок, проверяя на месте ли табельное оружие. Верный наган был на штатном месте, и Никифоров с облегчением перевёл дух. — Мы — следственная группа из Москвы. А я — глядящая из Коминтерна. Вот, — рыжеволосая махнула перед его глазами бордовой книжицей. Никифоров успел разобрать только «Товарищ Мармотт Г…». — И мой сурок со мною… — почему именно эта песенка пришла ему на ум и зачем он пропел её вслух, Никифоров не знал. — О, вы знаете французский, — приятно удивилась товарищ Мармотт. Тут товарищ Одиннадцатая оторвалась от протокола и сердито буркнула товарищу Мармотт: — Не глядящая, а смотрящая, чурка ты нерусская. Мармотт мило улыбнулась и, ухватив Никифорова под руку, доверительно ему шепнула: — Наша Беллочка такая шутница. Давайте я вам представлю остальных товарищей. — Это — наш комиссар Таша, она очень суровая и серьёзная, но не пугайтесь - у неё очень добрая душа! Женщина в коже и с маузером лихо скрутила мундштук у папиросы, прикурила, пустив Никифорову дым в лицо, и подозрительно на него прищурилась. — А это — наша милая Фея, да-да, представляете! Именно такая у неё фамилия, — и Мармотт, наклонившись ниже прошептала в самое ухо, — я думаю, она тоже нерусская. Из национальных меньшинств… или большинств — я ещё не разобралась! Фея, та самая гражданка в бушлате, цыкнула на Никифорова золотым зубом и крутанула в руках морской кортик, блеснувший в солнечном луче серебряной рыбкой. Никифоров поморгал, на мгновение ему показалось, что в руках товарищ Фея крутит совсем не нож, а маленький позолоченный топорик. Но показалось же! Весь день ему мерещится всякое! — Ну, а это — Хакуночка, наша молодёжь и смена. Из комсомольского актива! Девушка в красной косынке опять белозубо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Под окном громко квакнул клаксон автомобиля. — Ой! Заболтались мы с вами, товарищ майор! — Мармотт шаловливо стукнула Никифорова по носу невесть откуда взявшейся у неё в руках бумагой, свёрнутой в трубочку. — А нам пора уже. Вот вам мандат на изъятие троцкиста Лжевского. Адью, мой женераль! И в тот же миг все, включая Лжевского и Беллу, пропали из кабинета. Об их недавнем присутствии напоминали только подсыхающие брызги чернил на зелёном сукне стола, стеклянное крошево на ковре и аромат явно заграничных духов, чем-то напоминающий запах марочного коньяка. Из коридора доносился звонкий голос Хакунки: — А этот Никифоров ничего, хорошенький! А давайте его с собой возьмём, вечером в баньку, пиво, раки, тортик… а то что он зря пропадает… Всё равно же Белке на Днюху будем мальчиков приглашать! И кто-то сурово ответил, цыкнув зубом: — Не положено… Никифоров бросился к окну. Возле самого входа был припаркован странный автомобиль, чем-то неуловимо напоминающий фургон, в которых раньше разъезжали циркачи или бродячие артисты. Балаган, одним словом. Никифорову даже показалось, что колёса у автомобиля квадратные. За рулём сидел парень с хвостом рыжих волос. Автомобиль ещё раз квакнул и лихо сорвался с места. В соседнем кабинете заиграла бравурная музыка, а Никифоров бессильно опустился на стул.