Заключительный аккорд

      С самого начала ничего не имело значения. Честно говоря, только когда мой мир неизбежно поделился на черный и белый — я понял твою важность. Спорим, ты даже не скучаешь по мне. Я помню, как ты ехидно улыбался в последний раз, когда мы виделись. Неужели ты разрезал нить, связывающую нас гораздо раньше? Не знаю. Я уже ничего не знаю.       Предельно четко помню тот день, когда узнал, что ты умер. Тогда предательски ярко светило солнце. Это была показуха. Как оказалось, тебя уже не существовало какое-то время. Вот так просто. Никто даже не заметил. Слишком маленький человек для этого мира. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько слабым. Тогда я впервые заплакал.       Помнишь нашу любимую песню? После твоей смерти я ещё несколько недель не мог держать гитару в руках.       Знаешь, мне ещё никогда не снились сны. Тогда перед глазами было все красное: что внутри — что снаружи. И тогда я не был до конца уверен, что это не мои собственные глаза растекаются по лицу кровавыми подтеками. Ты встретил меня улыбаясь, старый друг. «Заходи почаще, мне совсем скучно без тебя» — пробормотал ты мне в щеку, когда мы обнялись. Я скучал. Достаточно сильно, чтобы поверить, что это был правда ты.       Хорошо, что ты не знаешь, как я напился в этот вечер. Когда дело касалось воды — я подсознательно ничего не делал, выжидая помощи. Выжидая тебя. Так, пьяный, я чуть не вышел в окно; меня еле смогли удержать на месте двое здоровых мужчин. Ты ведь не думал, что я просто переживу и все? Поплачу немного и забуду как остальные? Ты слишком наивен, если думал об этом. Если допускал эту мысль вообще.       Я очень злюсь, сжимая в руке стеклянную стопку. Она лопается в руке от сильного давления. Кажется, я ненароком проколол кожу: кровь мерно капает с пальцев, и ладонь начинает щипать. Больно. Но не больнее того, что я пережил. Ты забыл обо мне, Мих. Даже не запоминал. Я слишком устал…       В стену летит кровь с ладони, стеклышки от лопнувшей стопки и черная ручка. «Слишком жалок». Эти два слова навсегда отпечатаются в памяти. Может быть, я даже тайком набью их на запястье под датой твоей смерти. Июль всегда переменчив, ты сам это знаешь.

***

      — Я пришел. — Говорю я, пробираясь между узкими оградами. За щиколотку озлобленной собакой куснула крапива. — Надеюсь, ты не заждался.       Кажется, мое сердце пропустило удар. Я впервые за несколько лет пришел к тебе. Все слишком ново, даже твой могильный камень, кажется, со временем поменялся. Кривые ветви растущего подле клена слабо колыхаются от теплого сентябрьского ветерка. Сентябрь тоже переменчив, знаешь ли.       Нежно, боясь сделать лишнее движение, я заботливо стряхиваю с плиты осыпавшиеся крупные листья. Кажется, я забыл как дышать. Смотрю вниз, под свои ноги, где эти разноцветные пятнышки соединяются в незатейливые узоры. Ты любил осень. Я помню, как ещё совсем-совсем молодыми мы ходили под желто-красными кленами. Ты срывал листья и что-то бубнел про песни и музыку. Сглатываю слюну, потому что я так хочу сказать тебе что-то очень-очень важное, но я не могу: услышат деревья, свинцовое небо, тяжелые облака, но не ты. Я так давно хотел тебе это сказать.       На мне грязные сапоги, в которых я, словно медведь, пролезал сквозь крапивники и грязевые холмы. Не люблю грязь. Так же, как и собирающийся дождь. Уже две крупные капли попали мне на лицо, когда я поднял голову. Натягиваю на голову поплотнее шапку, потому что стало в разы холоднее.       Почему-то в сказках не рассказывается или же слабо упоминается эта часть жизни, которая останется в памяти незнакомцев как могильная земля, упавшая на крышку деревянного ящика. Эта часть жизни — грязь и отпевание пьяного батюшки, которому в нынешнее время дело есть только до денег. Знал бы ты, как сейчас перевернулся мир. Тебя бы ужаснули мои мысли, ведь я так сильно скучаю, Мих. Ты представить себе не можешь.       Тебе всегда было все равно.       Рядом со мной, в чехле, стоит, опершись о соседнюю ограду, старая потрепанная гитара. Помнишь, как мы выкупили ее у одного старого хрыча за нехилые деньги ещё тогда, в Союзе? Акустик тогда было мало, а классику из-за плохого звучания было брать просто невыгодно. Я нервно кошусь на инструмент, словно утаивая нечто очень важное, словно вор, я крадучись беру ее в руки.       — Извини, что акустическая. Усилитель не получилось взять. — Волчонком я взираю на твое изображение, выгравированное в камне. Интересно, о чем бы ты сейчас подумал?       Прислоняюсь к наполненной водкой стопке, уже с гитарой в руках. Глупый и странный обычай, но против традиций не попрешь. Терпкий напиток теплом окутывает тело, и мне на мгновение показалось, что я просто сплю.       «Ты жив, правда? Вот сейчас я тебе сыграю что-нибудь наше, родное. И ты выскочишь от куда-то из-за дерева и будешь долго-долго смеяться. Хорошо, Миш?»       Когда я провожу по струнам пальцами, со смешком замечаю, что злосчастные шестая и третья немного расстроены. Немного прокручиваю колышки, извлекая более презентабельные ноты, прежде чем начать играть. Пальцы умело перебегают по ладам, зажимая нужные ноты. Пусть ты и мертв, Миш, но перед тобой я просто обязан попонтоваться. Зажимаю первый аккорд — вступление к песне уже закончилось, — звук получился слегка резковатый.       Слегка фальшивя, но все-таки для своих, я стараюсь как можно точнее попадать в ноты, успевая при этом быстро передвигать по грифу пальцы. Ты любил эту песню. Знаешь, ты даже сам не замечал, как напеваешь ее, сидя в кухне, с поджатыми к туловищу коленками. Не замечал, как снова и снова, списывая на собственную лень, заставлял меня играть ее для тебя из раза в раз. Нам нравилось. Тебе нравилось.       Это первый раз, Мих, когда я действительно готов тебя отпустить. С последними аккордами, с последними колебаниями струн.       Музыка затихает и я молчаливо кланяюсь своему немому зрителю.       — Прощай, Миш, скоро уж свидимся. — Мне не хочется поворачиваться назад, когда я виновато впихиваю гитару в чехол, от чего лопнувшие струны на ней жалобно дребезжат. — Я приду к тебе скоро, ты только жди. Обещай, что будешь ждать меня.       Ты никогда не думал обо мне.