И судьба сведет нас в третий раз

***

      Жизнь с самого его создания была к нему жестока, а Судьба раз за разом насмехалась над попытками жить счастливо, подобно человеку. Но человеком он не являлся. Кто он? Всего лишь кукла, выброшенная за ненадобностью, которую пожалели и не уничтожили сразу. А лучше бы уничтожили — тогда Куникудзуши не пришлось бы испытать столько страданий за свою недолгую жизнь. Он был счастлив, но недолго. Видимо, ещё не заслужил. А заслужил ли вообще? Вряд ли. Теперь уж точно — нет. Ведь Люмин больше не с ним. Её тело на его руках неподвижно, сердце больше не бьётся, кожа теряет остатки тепла, уступая место пронизывающему холоду. В ней больше не теплилась жизнь. Люмин умерла, оставив его в полном одиночестве. Он не был готов прощаться с ней так рано. Да и вообще никогда не был бы готов отпустить ту, что научила его жить. Юноша всё ещё прижимал её бездыханное тело к себе; слёзы текли по щекам ручьями, не умолкая. Чем он так провинился перед Судьбой, раз у него отнимают всё самое дорогое? За что? Ответа нет и не будет. Ему прикажут жить дальше, и скажут, что всё забудется. Но жить он уже не сможет. Лишь существовать. А назвать это жизнью — верх глупости. Куникудзуши нужно было так мало для счастья, но даже эти крохи у него отняли, заставляя смириться. Но он не хотел. Не мог. Будь у него сердце, оно разорвалось бы в тот же миг, когда он осознал, что Люмин покинула его. Но этого не случилось — ведь сердца у него так и не было, и вряд ли когда-нибудь будет. Да и ожидал ли кто-то от простой куклы стольких эмоций? Знал ли её создатель, что Куникудзуши способен полюбить? И не поэтому ли выбросил? Возможно... — Хватит, — голос кицунэ прозвучал громко, но Куникудзуши не отреагировал. — Нужно провести ритуал и проводить её в последний путь, — на этот раз она сказала спокойнее. Она не могла осуждать юношу за такое поведение. Терять близких невыносимо тяжело — она видела это на примере архонта и сама познала всю горечь утраты, когда погибла Сайгу. Терять тяжело. Но жить — необходимо. Хотя разве можно донести это до юноши, лишь недавно познавшего жизнь? Да ещё и потерявшего не просто близкого человека, а свою первую любовь. Это всегда больнее всего — терять тех, к кому привязан и душой, и сердцем. Хотя сердца у него не было, и все же... Он ничего не сказал ей в ответ, продолжая обнимать уже почти остывшее тело путешественницы. Душераздирающее зрелище — даже для Яэ Мико. До последнего цепляться за ту, кто уже не в этом мире… Верх глупости. Кицунэ решила оставить его ненадолго наедине с ней, дать попрощаться. В первый и последний раз она шла на уступки этому жалкому созданию — и это был предел её милости. — Люмин… — его голос прозвучал тихо, наполненный болью. Куникудзуши даже не обратил внимания на уходящую Яэ. Юноша не желал принимать реальность, не хотел верить, что Люмин мертва. Она стольким помогла, стольких спасла, но в итоге судьба всё равно повернулась к ней спиной. Она не заслужила этого. Лучше бы он умер на её месте, лучше бы его поразило то чудовище. Если бы он был смелее, если бы у него хватило сил защитить себя самостоятельно, путешественнице не пришлось бы прикрывать его собой. Да, это всё из-за него. Он виноват в её смерти. Только он. Куникудзуши прижался лбом ко лбу девушки. Его слёзы капали на её бледную кожу. Он не был готов прощаться, не был готов предать её земле. И всё же спустя несколько часов, когда на небе занялся рассвет, Мико вернулась за ним, в очередной раз напомнив о ритуале. Куникудзуши даже не стал спорить. У него не осталось сил сопротивляться, хотя он до последнего цеплялся за тело возлюбленной в тщетной надежде на чудо. Но чудес не бывает. Он окончательно понял это, когда её тело предали земле у подножия горы. Люмин была чужой для этих мест и не удостоилась полного погребального обряда. Всё, что ей досталось, — небольшой бугорок свежей земли и плоский камень с наспех высеченным именем. Короткий прощальный ритуал провела одна лишь Яэ. Даже она, однако, сочла нужным отдать долг уважения той, что помогла жителям Инадзумы, пока их архонт пребывал в отрешении. А что Куникудзуши? Он до последнего верил, что всё это — лишь кошмар, проделки его уставшего разума. Вот-вот он проснётся, откроет глаза, почувствует тепло нового дня и услышит её голос, неизменно желающий доброго утра. Но тепла не было. Становилось пасмурно. Хотя в принципе погода в Инадзуме последние пару лет всегда была такой — хмурой и недружелюбной. Тогда почему же для Куникудзуши каждый день казался таким ярким и тёплым? Потому что Люмин была с ним. Была его ярким солнцем. На солнце нельзя смотреть долго — можно ослепнуть. И он ослеп, навсегда запечатлев на обратной стороне век её светлый лик, тёплую улыбку и взгляд янтарных глаз. Этот образ он возжелал сохранить в памяти навеки и в будущем специально научится рисовать, посвятив ей десятки портретов, — лишь бы не забыть её лицо спустя годы. А потом начнёт сомневаться, правильно ли всё запомнил... Ведь память — штука жестокая: каким бы ярким ни было воспоминание, даже оно может бесследно исчезнуть, оставив после себя лишь горечь утраты. Но это будет в будущем. Сейчас же Куникудзуши остался у её могилы один. Он лёг на землю рядом, чувствуя себя так ближе всего к ней. Люмин говорила ему жить и забыть её, но это было невозможно. Она была его жизнью — и теперь так просто оставила его. День сменялся ночью, ночь — рассветом, и снова день, и снова закат. Куникудзуши не понимал, сколько дней так пролежал, не желая сдвинуться с места. Здесь, рядом с ней, он хотел покинуть этот мир, попрощаться с жизнью, забыв, что не является человеком. Даже если он пролежит здесь столетия, он всё равно останется жив — в отличие от неё. Надо же, он так привык, что Люмин видела в нем человека, что подсознательно стал считать, что умрет, если не будет ни есть, ни пить. Смешно, как же это было смешно. — Малыш... Порой ему чудился её голос, будто бы он чувствовал нежные прикосновения к своим волосам, ощущал её тепло. И ему хотелось остаться в этом мгновении навеки. Но сознание неумолимо твердило, что всё это — лишь плод его фантазии, галлюцинации. Уж лучше бы его по-настоящему счли сумасшедшим — так бы мог долго оставаться с ней, чувствовать ее присутствие, даже если это было не по-настоящему. Смириться с ее смертью? Слишком тяжело, он не был готов к такому даже спустя столетия. Ведь Люмин была его первой и последней любовью. И навряд ли он сможет полюбить кого-то так же сильно, как ее.

***

      Года шли, неизменные и однообразные. Для существа, способного жить веками, время текло иначе. Как бы Куникудзуши ни хотел, он остался в храме; Яэ Мико взяла его под свою опеку, сделав служителем. Да и что ему ещё оставалось? Несмышлёный мальчишка без дома и желания жить, с пустым взглядом и без души. Она умерла вместе с Люмин, оставив после себя лишь пустую оболочку. И всё же наивные мысли не покидали его голову. Он отчаянно цеплялся за строки в письме о встрече в будущем, как утопающий — за соломинку. В нём всё ещё теплилась крохотная надежда на встречу, на то, что однажды у них появится шанс быть вместе и стать счастливыми. Но всё это так и оставалось глупой надеждой, что разбилась о реальность, как волны о скалы. Когда юноша стал самостоятельнее, Яэ стала отпускать его в путешествия. Его маршрут всегда был неизменен: Утёс Звездолова, Мондштадт. Кицунэ видела, как перед отправкой он будто бы начинал сиять, в нём снова просыпалась жизнь. Но по возвращении он вновь становился бездушной оболочкой. Это повторялось сотни, нет, тысячи раз. Пока в итоге Куникудзуши не решился отправиться в полноценное путешествие, навсегда покинув храм. С каждым новым полнолунием его вера угасала. С каждой новой попыткой отчаяние росло, хотя он всё так же искал хоть единое упоминание о златовласой мечнице. Но всё было тщетно. Никто не знал Люмин. Никто её не видел — хотя за столетия ожидания Куникудзуши успел обойти почти весь Тейват. А существовала ли она вообще? Однажды юноша по-настоящему задумался: не была ли Люмин плодом его фантазии? Однако её могила всегда напоминала — нет, не была. Люмин была реальна. И даже если её образ в памяти начал растворяться, а голос он уже не помнил вовсе, — он твёрдо знал: Люмин настоящая. И его любовь к ней не могла быть лишь иллюзией. Мир с каждым годом становился для Куникудзуши всё более чёрно-белым, лишаясь красок с каждой тщетной попыткой встретить её на утёсе, с каждым прочтением её письма, в котором уже сложно было разобрать буквы. Время безжалостно разрушает. Как бы он хотел, чтобы оно разрушило и его чувства, избавило от этих мучительных эмоций... Но увы. Он ждал её и плакал, смиряясь с мыслью, что, наверное, она никогда не придёт. — Ты сама говорила, как отвратительно, когда люди не держат обещаний... Так почему же сама их нарушаешь? — обратился он к морю. Ветер этой ночью был особенно беспощаден; брызги солёной воды долетали до его кожи даже на такой высоте. Он ждал. Ждал снова и снова, не пропуская ни одного полнолуния на этом утёсе. Его верности позавидовали бы все. И всё же он каждый раз давал себе слово, что это — в последний раз, что он больше никогда не вернётся на это проклятое место... Но неизменно возвращался, садился на самый край и ждал. Ждал до рассвета. Ждал до следующей ночи. Пока наконец не убеждал себя уйти, судорожно сжимая в руке то самое письмо, что обжигало его кожу и душу. Ведь именно в нём хранились строки о встрече — на этом самом месте, под этим самым небом. Под холодным светом полной луны. За все те тысячи полнолуний, что он встретил на этом утесе за сотни лет, она так и не пришла. Но надежда, совсем крохотная, все ещё теплилась в его груди вместо сердца. Иногда он заходил в город, всякий раз удивляясь местному шуму. Музыка, песни, баллады, доносившиеся из-под смычков подвыпивших бардов… Такая суета была не для него. Куникудзуши старался избегать столпотворений, всегда держась в тени и не привлекая внимания. В один из таких походов его взгляд случайно зацепился за золотые волосы, сиявшие в утреннем солнце. Это сияние на секунду пробудило в нём старые воспоминания, разворошив казалось бы зажившие раны. Всего мгновение — и он уже судорожно искал взглядом Люмин, хотя и не был уверен, что это не мираж. Увы, он не нашёл её. Видимо, ему правда просто почудилось. Окончательно свихнулся от столетий ожидания. «Следующий раз будет точно последним, — поклялся он себе. — Больше я ни за что не ступлю в этот город свободы». Ему здесь не было места. Его душа заточена в оковы вечного ожидания; он не свободен, а навеки прикован к хрупкому, фантомному обещанию о встрече. Смешно. Как же он жалок. Яэ была права, называя его так. Он и вправду жалок, раз продолжает верить во встречу с умершим человеком. Ведь даже могила её давно сравнялась с землёй, камень, служивший надгробием, затерялся в зарослях, а высеченное на нём имя окончательно стёрлось под напором времени. И тогда случился тот самый «последний» раз, когда надежда была окончательно потеряна и он готов был отпустить прошлое, чтобы начать жить настоящим. И в этот миг — подобно путеводной звезде, что является спасением для заблудших путников, — на чёрном небе его монохромного мира появилась Люмин. Самая настоящая. Живая. Её голос, её глаза, её улыбка… Ему казалось, он забыл её лицо, стёр из памяти голос, но в одно мгновение все воспоминания вспыхнули, заиграв яркими красками. Куникудзуши впервые за долгое время почувствовал себя живым. Столько эмоций, пережитых за те несколько секунд, что он смотрел на неё! Если это проделки разума, если всё это — лишь галлюцинация, он прыгнет с этого обрыва, ведь даже у издевательств должен быть предел. Это и правда была она. Его Люмин. Его любимая, самая дорогая. Никто даже представить не мог, как он хотел её обнять, прижать к себе, зарыться лицом в её волосы и остаться так навеки. Но… Ха. В жизни всегда находится то самое злосчастное «но», что заставляет с небес рухнуть на землю. Люмин его не помнила. Не узнавала. И всё же. Даже если в её памяти не осталось тех дней, проведённых вместе, Куникудзуши всё равно хотел быть рядом. Главное, что он дождался. Что все столетия мучительного ожидания прошли не зря. Он сам напросился путешествовать вместе. Люмин не отказала, сказав, что так будет веселее, — наивно полагая, что их пути когда-нибудь разойдутся. И хотя Куникудзуши теперь изо дня в день был рядом с путешественницей, он боялся даже случайно коснуться её, боялся задержать на ней взгляд дольше допустимого. А вдруг он всё ещё спит? Вдруг это лишь галлюцинация? Юноша боролся с желанием прикоснуться к ней, крепко обнять, поцеловать. Он понимал: ещё не время. Теперь они начинали всё с чистого листа, и на этот раз несведущей была Люмин. Она была невероятна, когда не ненавидела его, когда не была измождена ранами, когда под глазами не лежали тёмные тени. Та Люмин, которую он знал, — всегда была уставшей, раненой, озлобленной. Огрызалась на каждое его слово, язвила в ответ. Та Люмин, что была перед ним сейчас, — весёлая, жизнерадостная путешественница, от которой, казалось, исходил солнечный свет. Она нравилась всем. А Куникудзуши… ему одному было мало слова «нравилась». Он любил её. Безумно любил. Но любил ли Люмин перед ним, или все любил те воспоминания о ней, которые так удобно легли на образ только встреченной путешественницы? Ему не стоило думать о таком. Люмин есть Люмин — это все один человек, что в его воспоминаниях, что сейчас. Их совместное путешествие стало новой главой в истории их любви. Куникудзуши до сих пор помнил их первое объятие — когда Люмин на радостях после выполненного тяжёлого поручения устало обняла его. В тот миг он словно обратился в каменную статую, боясь пошевелиться. Помнил первый поцелуй — вернее, тот короткий, нечаянный чмок в щёку, которым она отблагодарила его за безделушку, которую так долго хотела. Даже этого для Куникудзуши оказалось слишком много, слишком сильно. Помнил настоящий поцелуй — в Сумеру, когда их застал дождь в чаще, промочив до нитки. Они прятались под корнями огромного дерева, и желание согреться теплом друг друга переросло в пожар: в долгий поцелуй, лишающий дара речи, выбивающий почву из-под ног. Помнил их первую ссору — когда Люмин, оставив его, ушла выполнять поручение и вернулась вся в крови. Такого страха Куникудзуши не испытывал никогда: в прошлом именно из-за таких ран она умерла у него на руках, и повторения он бы не пережил. Девушка тогда долго извинялась, не понимая, чего он так испугался, — для неё подобное было уже обыденностью. И всё же сердце путешественницы ныло при виде его слёз. Всю ту ночь она крепко обнимала его, утешая. Таких воспоминаний у них теперь были сотни. Ведь времени впереди — целая вечность. И когда казалось, что счастье Куникудзуши достигло предела, Люмин всё вспомнила. И, кажется, именно в этот миг он наконец поверил, что всё происходящее — реальность, а не плод его больной фантазии. Он наконец-то стал по-настоящему счастливым...