Evening Melancholy

— Тебе как обычно? — Да, если можно! Не уверен, стоило ли вообще это затевать. В её визите нет особого смысла — лишь моя рефлексия. Тем не менее, как хозяин сей психологической модели, я обязан оказать своей девушке должное гостеприимство. — Держи, — глухо говорю, передавая ей чашку с кофе — ручкой в её сторону, держась за терпимо горячие края. — Без сахара и с маршмэллоу, как ты и любишь. Ожидавшая, она сидела на моём диване, подогнув ноги под себя — набросив на плечи плед, что я достал из комода, специально к её приезду. Я позвонил ей с предложением провести вечер вместе. Потому что всегда зову её, когда на душе скребут кошки. А ей от меня ничего не нужно — в этом и есть её суть. — Спасибо, — тепло улыбается мне, вынуждая считать, что я не достоин такой улыбки в свою сторону. Я ничего не сделал для того, чтобы иметь возможность общаться с такой девушкой, как она. — Ох, убери уже эту кислую мину! Я приехала, чтобы весь вечер наблюдать за твоим грустным лицом? — И показательно отворачивается, протестно хмыкая: — Не улыбнёшься — отсяду от тебя подальше. Да, такие у неё методы приободрения: больше требований и условий — меньше обнимашек и прочих тактильных поощрений. «Не вешай нос, я приехала провести вечер с интересным, весёлым парнем, а не нытиком!» — что не означало, будто она равнодушна к моему нынешнему душевному состоянию. — Как скажешь, — улыбаюсь в ответ, даже не слишком вымученно. Как ни крути, она всё-таки приехала — хотя как будто у неё был выбор. — Сёдзе подойдёт? Душа требует идеальной, концентрированной романтики. Несомненно, предложи я глянуть что-нибудь из «BL» — встретился бы с большим энтузиазмом в её глазах. Ну и не предлагать же ей читать моё «творчество». — Как я тебя понимаю, — показательно вздыхает, пропуская очевидный упрёк в мою сторону. Наши отношения — не про идеальную романтику: по большому счёту, из-за меня. Вечер, тем не менее, какое-то время длится прекрасно. Мы смеёмся, умиляемся, жалуемся на нелогичные поступки персонажей — в целом, получаем весь спектр эмоций, что не дают нам наши будни. Вернее, мои будни — и последний пункт, скорее, относился к ним, чем нет. Только речь не о выдуманных персонажах, а о конкретном мне. — А ведь у нас всё могло сложиться по-другому, — подаю голос на фоне пролетевших, грустных мыслей. — Всё могло сложиться... Так, как сейчас. Не могу определиться, насколько конкретен её образ. Я не ассоциирую её с кем-то из встреченных мною девушек. Но теперешнюю тоску по абстрактной возможности быть с ней беру именно из своих минувших дней. — Перестань ворошить прошлое, — требует от меня, несильно толкая в плечо. — Давай лучше обсудим, почему главный герой — такой глухой к любви дурак. Героиня сериала призналась ему ещё в первых сериях — но парень воспринял всё как шутку. Несмотря на последующие объяснения — даже не почувствовал вины за разбитое сердце подруги. Потому что не воспринимал её как девушку, что способен полюбить. Навевает воспоминания. — Это нужно, чтобы необоснованно растянуть сюжет, — предполагаю. Понимая, что суть её вопроса не в ответе, а в параллели его формулировки со мной. — А почему ты — такой глухой к любви дурак? — «Вот он, момент истины». Учитывая, кто это произнёс — ей эти слова подходили больше. Что ж, «RIP ламповый вечер» — всё снова свелось к моим внутренним распрям, со сломом её персонажа: сама сказала не ворошить прошлое — теперь же выступает моим ангелом с дьявольскими крыльями. Либо же дьяволом с ангельскими. — Потому что я плохой человек, — отвечаю без долгих раздумий, имея объяснение для своих изъянов уже давно. Хоть оно, возможно, и несколько не объективно — иначе её глаза не были бы так сердито устремлены на меня. — Тебе заявили это в лицо? — настойчиво спрашивает, поворачиваясь ко мне и роняя плед на диван, отставляя чашку с кофе. — Или сам так решил? Чёрные волосы до плеч, голубые глаза, веснушчатый нос и поджатые от недовольства бледно-розовые губы — только оказавшись вынужденным взглянуть на неё, я смог чётко описать её образ. Тёмно-синий лонгслив-оверсайз и широкие домашние штаны — она приехала не в уличном, потому что была моей девушкой. — Второе, — и отворачиваюсь, не выдерживая её строгого взгляда. — Не хочу доводить до того, чтобы мне говорили об этом лично. Хотя всего-то нужно признаться, что мне плевать. Не самому себе — тем, кто думает обо мне иначе. Кто считает, что у меня до сих пор есть какая-то жизненная цель. — Так и не доводи! — повышает на меня голос, хлопая ладонями по обивке дивана. — Просто прояви значимость к отношению других людей к тебе! Тогда и не придётся звонить мне, чтобы я доносила до тебя элементарные принципы человеческих взаимоотношений. И ведь она права. Права, потому что рождена концепцией понимания мной здравого смысла — и зачата от чувства моей неправоты. — Твой кофе остыл, — киваю на отставленную ею к журнальному столу чашку. Сериал давно стоит на паузе, хотя я уже не помню, куда дел пульт. — Даже с маршмэллоу уже не будет таким вкусным. — Его вкус зависит от тебя. Ты ведь его приготовил, — фыркнув, напоминает, что её напиток и прочие составляющие наших посиделок зависели от продвигаемой мной атмосферы в тексте. — Как и просмотр аниме — интересным. Зря я её пригласил. С теперешним мной — всегда будет прямолинейно-наставляющей, а не «харт-комфортной» любимой. — Прости, — только и могу, что ответить на её аргументы. — За что? — искренне удивляется, ибо добивалась от меня иного. Благодарности за верные наставления, но не раскаяния за сопротивление к самоисправлению. — За собственную слабость. За то, что пригласил к себе. Изначально показалось бессмысленной затеей. Каюсь, здесь я врал: её визит для меня не бессмысленен. Моя задумка — не в хорошем, а в открытом финале. Суть — не в счастливой концовке, а в расписывании долгого, тернистого пути с намёками на неё. — Ну, что тебе сказать, — пожимает плечами и неожиданно — хитро мне улыбается. — Разгребай последствия. — Последствия чего? С хмурым видом поднимаю на неё глаза — чтобы столкнуться с мягкими, приблизившимися вплотную губами. Когда кнут не помогает — приходится проталкивать в рот пряник. Почему «проталкивать»? Вряд ли бы я ответил на её предложение поцеловаться — «не тот настрой» и всё такое. Я могу, конечно, прописать что-то вроде «она скользила по губам, пока мои руки придерживали её за талию» — но я не чувствовал никакой страсти. Только её желание по-женски утешить прибитого отрицательными эмоциями меня. Поэтому и поцелуй — по-женски односторонний. Мои ладони не касались её тела — крепко упёрлись в диван, пока губы не отвечали на решительные движения. Моя девушка настойчиво целовала бревно. — Вот этого, например, — что, впрочем, её не смутило. Целью было подсечь меня за мою «древесную кору». — Поздравляю, теперь ты влюблён в ту, что выдумал себе сам. Надо же — переигран и уничтожен. Заявить, что внутри меня ничего не загорелось на прикосновение идеальных женских губ — следовательно, дать повод просочиться намёку на слэш. Либо на собственное лицемерие: когда инициативу берёт потенциальный объект влечения — продолжать прибедняться из-за раздавленной собственноручно самооценки бессмысленно. Я запал на выдуманный образ противоположного пола. — Не такой уж и плохой расклад, — равнодушно отмахиваюсь, как давний последователь полуночного эскапизма. — Как минимум, не раню ничьи чувства. Опять же, когда речь идёт о романтике — со мной лучше заранее готовить пути отхода. И смотреть под ноги, чтобы не подорваться на растяжках моего равнодушия. — То есть я для тебя никто? Я не реальна — поэтому со мной будешь поступать, как захочешь? Сомневаюсь. Сочинять и расписывать истории о деструктивных отношениях — не в моём стиле. Деструктивности мне хватает и внутри себя — ровно как и вокруг. — Тебе я не скажу, что ничего не испытываю, — уверяю, ведя руку к её волосам — пропуская пальцы через густые, угольные пряди за шеей. — Потому что ты — та, кого я люблю. Ей льстят мои слова — вынуждают отвести взгляд и растерять долю прежней уверенности. Подвергнись я соблазну большего самоуничижения, она ударила бы меня по руке — с предупреждением не прикасаться. — Почему я? — в открытом сомнении интересуется, будто делила со мной чувство самокритики. — Что во мне позволяет тебе любить? Её парфюм — с отчётливым персиковым ароматом. Не строго-цветочный — видимо, потому что вижу в её образе больше уюта, чем грации. Её хочется обнять, нежели упасть к ногам — приободрить, нежели заявить о готовности подчиняться. — Потому что ты знаешь меня, — опускаю руку ей на плечо, наклоняя к своему. Головой — спокойно располагается на нём. — Знаешь, кто я на самом деле такой. Другие видят во мне только хорошее — этим меня и отталкивают. Появляется ощущение, будто я что-то упускаю. Смена её настроения и отношения с критики на любовные чувства — манипуляция или нарушенная мной целостность характера её персонажа? — Разве это не нормально? — рассуждает, вероятно подводя меня к очередному моему заблуждению. — Все люди желают видеть в других хорошее — даже когда плохое преобладает. Да, в этом и проблема: некоторые обо мне — слишком хорошего мнения. Большинству, конечно, всё равно — я для них лишь проплывающее во встречном потоке лицо — но те, что в курсе моего существования, знают обо мне настоящем немного. С другой стороны, а зачем себя этим грузить? Пускай и не знают — иначе я останусь наедине с той, что лежит у меня на плече. — За это я тебя и люблю, — снова погружаю руку в её волосы и продолжаю: — Другие не съедят меня с потрохами, как это сделаешь ты, когда мне станет хуже. Кто-то хочет съесть чужую поджелудочную — я бы не отказался, проглоти «здравая смысло-критика» мой мозг. Пережевав и выплюнув — вынесла бы мою мотивацию на передний план мыслей. — Какой же ты странный, — раздражённо отстраняется, возвращая свой прежний настрой. Это и был её план? Или я самолично разрушил установившуюся между нами идиллию? — Спасибо за кофе, аниме про влюблённых подростков досматривай сам. Может, подчерпнёшь оттуда что-нибудь. Видимо, второе — хотя и не исключено, что вся её романтика была притворством. Она всё-таки моя девушка — следовательно, и брала от меня всё плохое. — Вроде «каждый из нас может найти своего идиота, с которым будет радоваться и расстраиваться на пару»? — следуя за ней в прихожую, бросаю предположение вслед. Вижу, как спешно набрасывает на плечи светлый пуховик — нынешняя весна со многими играла злую шутку. В принципе, как и я — со всеми, кто дочитал эту текстовую спонтанность до конца. — Заманчиво, но нет, — остановив на мне прохладный взгляд, озвучивает собственную версию: — «Чтобы заполучить свою любовь, надо уметь меняться для неё в лучшую сторону». — И отворачивается от меня, вскидывая руку. — До свидания. Входная дверь открывается с двух замков — захлопывается сама собой на них же, цементируя отягощающую пустоту везде: в квартире, мне и за пределами паутин моей любительской литературы.