Убей его.
Юра вновь вытягивает руку. Изо всех сил пытаясь скрыть своё сильное волнение, направляет дуло в сторону мальчишки. Игорь беспомощно делает шаг назад.
Было бы очень грустно наблюдать за тем, как ты умираешь. Но я не хочу отвечать за всё это, не хочу страдать не переживай, ты совсем скоро увидишься с папашей. Так что ты кукситься точно не станешь.
Убей его. И дело с концом.
Мне очень жаль.
Юра упирает кончик пальца на крючок. И тут же отлетает в сторону.
Игорь тихо ахает, когда вдруг неизвестно как собравший все силы в кулак папа налетает на Смирнова, цепко хватает его запястье, отклоняя страшную пушку назад. Похоже, от этих действий друга, в нём как всегда просыпается какая-то звериная сила. Мужчины тяжело падают на землю, Костя оказывается сверху на дяде Юре, кажется, тянется руками к шее, подгоняемый бешеной и яркой злостью, не видя совсем ничего, кроме мишени, добычи, которой требует его непреодолимое желание отомстить по заслугам. Он пыхтит, крепче сжимает хватку. Смирнов дёргается под ним, как таракан, тщетно пытаясь что-то на это сделать. Игорь молча всё стоит и беспокойно наблюдает, но трепет постепенно перестаёт ускорять сердечный ритм от осознания того, что никому не пришлось страдать по-настоящему, и Игорьку в том числе. Мимолётное облегчение было касается мальчишеской души, но этого хватает лишь на долю секунды, на кратчайший миг, прежде чем Игорь успевает подумать и заметить.
Папа не успел.
Юра выстрелил.
Криво, наискосок, но выстрелил. Пуля прямиком летит в сторону Игоря.
От неведомой силы выстрела мальчик отшатывается. В месте чуть ниже грудной клетки взрывается дикой, непривычной болью.
От ощущений автоматически текут слёзы, а из горла вырывается громкий, непродолжительный вскрик.
Игорь так редко кричал от боли. Кричать так могут только слабаки, шарахающиеся при виде грозных старшеклассников и никогда не видящие настоящих боевых разборок. Но сейчас было больнее кулаков несносных обидчиков и ударов грубых школьных ботинок в сотню, а то и в тысячу раз. Даже последнее попадание крепких чужих костяшек в глаз, оставившее красивый синяк на память, было совсем ничем по сравнению с тем, что чувствует сейчас Игорь, которому кажется, что даже отрезание ноги без наркоза и то было бы легче.
Но именно этот крик отзывается сиреной в ушах Кости.
Очнись!
Костя вдруг осознает, что густая и дикая ярость, наползшая непроходимым туманом в глазах, вмиг отступает. Каменная хватка на чужом горле постепенно слабеет, когда он видит смятённое и взволнованное лицо Юрия.
От сильной рези, будто прожигающей тело внутри, темнеет в глазах, резко кружится голова, и Игорь понимает, что теряет равновесие.
Глухо, как в самых грустных моментах в боевиках, он шарахается на пол, тут же сжимаясь тесно. Ранение как тошнота, как боль в животе в детстве, и Игорь надеется, что если он повернётся на бок, в таком положении будет не так сильно ломить. Раньше это более-менее помогало, и в туалет бегать не так хотелось. Но поджав колени к телу, он также ощущает всю ту же энергию, всю ту же силу, отдающую ниже груди. Так больно, что мальчишке хочется взвыть раненым волком, да вот язык не слушает со страху.
Страх нещадно хлещет, паника словно вопит подстреленной чайкой в голове, когда под ладонью он чувствует тепло. Что-то жидкое не по-доброму греет руку.О Боже, это кровь!
Он истекает кровью!
Игорь никогда не знал страха скорой смерти. Если Игнат после неудавшейся и невесёлой прогулки бормотал «Ну всё, родители точно убьют», если когда-то он боялся хулиганов, подстерегающих его на улице, то это было больше опасение ужасных последствий из-за скандалов и невольных ссор. Это было другое. Более безобидное вообще. Он даже никогда не видел, как выглядит смерть. В книгах и кино всевозможная смерть не казалась настоящей, поэтому не была такой страшной, но Игорь всё равно не отваживался представить это в реальности и узнать. На своей шкуре — тем более.
Страшно? Не то слово!
Становится так страшно именно сейчас, когда Игорь понимает, что бессилен полностью. Он не сможет перестать чувствовать эту глупую боль от ранения. Он даже не знает, что с папой и дядей Юрой, всё ли с ними в порядке, и это не менее пугает. Пугает даже то, что если он и умрёт, то умрёт не быстро. Страшно всегда, наверное, так лежать и ждать своей кончины.
Вдруг неожиданно он дёргается резко, когда чья-то рука хватает его за плечо. Страх неизведанного всё не отступает и угрожающе шепчет, что сердце Игорёшкино остановится прямо сейчас под неживой рукой смерти. Но чьи-то сильные руки, совсем легко подхватившее его, не кажутся омертвевшими. Чужое тепло, обвивающее плечи, не сулит скорого летального исхода, а даже кажется безопасным, будто знакомым.
От осознания Игорь хрипло, но выдыхает.
Папа.
Костя не понимает, как быстро происходит смена его действий. Как на каждом нарисованном кадре, он бросает недоумённого Юрку, вмиг рухает на колени рядом с сыном, хватает его. Громко кричит, зовёт, но Игорь будто не слышит его голоса.
Глаза, давно привыкшие к темноте, тут же замечают кровавую кляксу на кофте, которую сын рукой зажимает слабо. Нет. Только не это!
Косте сильно хочется верить, что это нереально. Это не может быть реально. Игорёк не мог так просто оказаться тут, в самый ненужный час, это невозможно. Он должен быть дома, ждать его к десяти. Это не правда, это глюки, анубисовый наркотический бред…
Но тихий хрип Игоря, его скрюченная от боли поза отвергают его хлипкую веру в успех.
Он спешно прикладывает руку к кровоточащей ране, в надежде, что ничего не почувствует.
Кожа на пальцах покалывает, как от ожога. Кровь горячая. Свежая.
И её очень много.
От его прикосновения Игорь тут же реагирует, жмурится сильно, слышится слабый, но не тихий вскрик от чувства стрельнувшего дискомфорта. Слава Богу, он ещё в сознании!
— Извини, — сдавленно бормочет Костя, как бы поддерживающе сжимая худое плечо, — Игорь, Господи…
Игорь изо всех сил глотает ртом недостающий воздух, вовсю стараясь сохранять спокойствие. Сквозь как никогда сильные усилия открывает глаза, смотрит на отца, и от этого взгляда сердце Кости обливается кровью. Он никогда не видел таких потерянных и напуганных глаз.
— П… папа, — еле слышно шепчет мальчик дрожащими губами, — Прости… пожалуйста…
— Тише, — Костя держит его на руках крепко, но очень аккуратно, чтобы лишний раз не причинять сыну боли, — Тише. Не надо. Всё в порядке, тебе сейчас помогут, подожди чуть-чуть…
Костя не слышит, как очухавшийся Смирнов за ними шабуршит, встаёт. Гром слышит только нескрываемую панику в голосе сына. Который напуган, как никогда.
— Ох, Игорь, — голос непослушно дрожит. Ровно такую же дрожь он пытается унять в своих занятых руках, — Как же тут оказался?..
— Извини… пап… я не подумал, — мальчишеское лицо корчится в мучительной гримасе, когда во рту чувствуется металлический привкус чего-то жидкого и тёплого. Противно-то как.
Косте становится ещё жутче. Он только наблюдает, как кровь постепенно блестит на чужих побелевших губах. Игорь от сильнейшей боли скукоживается ещё усерднее, кашляет хрипло, и этот звук словно молотом бьёт по душе. Игорю больно.
— Тише, сынок, тише, — Гром шепчет очень беспокойно, но изо всех сил старается держаться, ведь только так он сможет заставить ребёнка не думать о боли.
— Пап… Мне больно, — слышит Костя между рваными отчаянными вдохами. Ему кажется, что в этом шёпоте примешаны слёзы.
— Я знаю, — уже с нескрываемым отчаянием отзывается он, — Я знаю, тебе больно, но потерпи, хорошо? Сейчас наши придут, подлатают тебя, будешь как новенький, ты только не отключайся, ладно?
В груди дико отбивает. Руки трясутся. Костя осознаёт, что вряд ли сейчас справится с кровотечением, совсем один, в помещении, где нет никаких нужных средств. Он осознаёт, что напуган.
Страшно? Ещё как!
Страшно от факта того, что Игорь слишком быстро теряет кровь. Страшно от того, что они совсем одни, и никто уже не сможет им помочь. Страшно от того, что его сын умирает.
Его сын умирает у него на руках.
На руках, на которых он его бережно держал после рождения. Игорёша так всегда выглядел хрупким, беззащитным, которому нужна поддержка. Пусть он всегда и старался храбриться и решать свои проблемы самостоятельно, но Костина чуйка всегда прощупывала страх в каких-то моментах. Именно тогда просыпалась тяга его защитить.
Он дал клятву, что будет защищать своего ребёнка, чтобы ему ничего не угрожало.
Но не в этот раз.
Игорь от внезапно острого припадка сильнее жмурит глаза, сквозь плотно стиснутые зубы стонет, как раненый на войне (даже хуже, чем на войне), и Костя видит, как ему больно, но понимает, что кровотечение ему не остановить. Боже, где этот долбаный спецназ?!..
— Всё будет хорошо, — несвязно бормочет он, будто успокаивая не столько сына, сколько себя, — Всё будет хорошо, обещаю. Сейчас наши подойдут, и всё наладится. Я вытащу тебя отсюда… Только не теряй сознание, не закрывай глаза, сынок…
Игорь изо всех сил пытается слушать голос отца, ведь сейчас — это та самая тонкая ниточка, удерживающая его в этом мире. Она такая хрупкая, ненадёжная, что ещё чуть-чуть - и она порвётся.
— Папа, — он усердно борется с бушующим вулканом чувств изнутри, — Извини, прошу… Но помнишь… поездку… в Диснейленд?…
Ах, точно, Диснейленд.
Столько нервов из-за этого Диснейленда!
Глаза Кости внезапно щиплют сами собой.
— Поездку… Конечно помню, что ж ты. Обязательно съездим, я же обещал тебе. Раздобудем деньги и съездим… Вот встанешь на ноги, и обязательно поедем, обещаю.
Игорь вновь сипло откашливается. Папа почти всегда не сдерживал обещания.
— Ты говорил… Про деньги, — продолжает он, чувствуя трудность разговаривать, — я помочь… хотел… найти их… Папа,. я не думал… ни о чём…
Костя внимательно слушает, скрывая собственный жгучий ужас. Он понимает, что времени у них очень мало, и похоже, бессмысленно дожидаться какой-либо помощи.
— Я не знал… что так будет., — голос мальчика дрожит так, что Грому мерещится, что он готов оборваться на любом слове, — Я… я… не знал, как заработать… я у тебя… патрон… последний взял…
Что?.. Нет, не может быть.
Сказать, что Гром в шоке, ничего не сказать. Его мальчик говорит такие странные, пугающие вещи, как будто в бреду, что поджидает его. Он всегда был уверен, что Игорёк не способен на такое. Но то, что это было во благо… Какие странные идеи.
— Я не хотел… Мне так стыдно… Прости… Пожалуйста, извини, папа… Я виноват… этого бы не случилось, если бы…
Игорь говорит совсем тихо, словно давится собственными словами, и это признание навевает мурашки по спине.
— Игорёк… Что ты, не говори так, — он бережно прижимает мальчика к себе, словно в попытке уберечь его от чего-то в последний раз, — Всё хорошо. Не вини себя… Давай лучше позже, ладно? Это совсем неважно. Только не молчи, дружок, прошу, ещё немного осталось.
Вдруг в груди Кости резко прихватывает. Он жмурит глаза до звёздочек в темноте, шипит. Больно. И это уже физически.
Чёрт, я совсем забыл.
Он ранен.
Только этого не хватало. Он потерял достаточно крови, пока сыновья бурной рекой вытекает из тупой раны. Он как-то ещё удерживается, но с минуты на минуту может сам потерять сознание. Не дай бог вырубится прямо сейчас, с ребёнком на руках, и тем самым только усугубит ситуацию.
Так Игорю никто не сможет помочь.
У них очень мало времени. Каждая секунда стоит каждого вздоха Игоря, который с трудом ещё может говорить. И его тоже, пока он ещё может дышать.
Игорь прикрывает глаза. Столько всего нужно сказать папе, прежде чем он совсем останется без сил, но прямо всё вряд ли у него выйдет. Теперь больше не придётся париться хотя бы об украденном патроне.
Но у Кости в голове всё не укладывается, как это взаимосвязано. Эмоций и нестабильного состояния так много, что злость и намерение отодрать за уши остаются на бледном фоне этой сумасшедшей картины. Неужели Игорь виноват в том, что патроны в пушке папы невовремя кончились?.. Невозможно. Это же бы в любом случае случилось. Но если бы Игорь не был здесь, всё могло по-другому кончиться.
Если бы вообще Костя не знал про Анубиса и не бросил всё, чтобы пойти по его следам, они бы оба не оказались тут.
Останься бы он дома в тот день, доиграй с ребёнком в шахматы по-человечески… Проводи он с сыном больше времени, не тратя его на работу, он бы смог предотвратить этот исход. Игорь бы не стал париться из-за денег на поездку, они бы вместе что-нибудь придумали, и ничего бы не предвещало беды, никому не пришлось бы страдать.
Но драгоценное время на исходе. Косте кажется, что Игорь отрубится в любой нежелательный момент, и это несказанно пугает.
Но он, пусть и сам нехило потрёпанный, пусть взволнован донельзя, знает по себе, что сына непременно нужно успокоить. Если не думаешь о боли, становится всегда даже легче.
— Не переживай ты так, — успокаивающе бурчит он, будто во время детского пробуждения после страшного сна, — Ты не виноват. Всё хорошо. Не надо… Мы с тобой это обязательно решим, только позже. Ты главное, продержись ещё. Я с тобой, не бойся, только потерпи, — он рассеянно прижимает его голову к своему плечу, от чего появляется слепая вера в то, что возможно, Игоря ещё можно вытащить. Голова сильно начинает кружить как от морской болезни, но надо выстоять. Он спасёт Игоря. Он не даст ему умереть, это он точно знает.
Игорю всё ещё страшно. Страшно от мыслей, что он вот-вот умрёт, так и не сумев поговорить с отцом о нелепом случае заработка, мучавшего его молодую совесть. Ему только двенадцать, а он лежит, раненый, весь в крови, как зашуганный зверёк в капкане, и борется за оставшиеся секунды…
Но голос папы звучит так успокаивающе… Игорь с детства помнил эту интонацию. Такой голос был у папы, когда Игорёшка прятался тревожными дождливыми ночами под одеялом, а он лишь прижимал к себе и бормотал насчёт большого мальчишки, который так и не научился бороться со страхами. Но мальчик знал, что в таких случаях Костя никогда не врал. Он всегда был храбрым, сильным, готовым защищать и разбираться с теми, кто напугал его ребёнка. В глазах Игоря Костя всегда был символом мужества, отваги, без которой не обойдётся такой крепкий человек, работающий в городской полиции. Игорь всегда так восхищённо глядел на непобедимого папу, и его желание стать таким же с каждым днём всё крепчало. Пусть его практически каждый Божий день задерживали на этой поганой работе, но Игорь понимал её предназначение. Папа работает героем, он спасает мир от бандитов и преступников, от всего самого плохого. Пока папа был рядом, он всегда мог спать спокойно.
Поэтому Игорь не пытался долго обижаться на него, если обещания опять были не выполнены. Он был готов простить ему даже пустующие места на олимпиадах. Ему даже было чертовски плевать на Диснейленд. Он лишь всегда хотел, чтобы папа гордился. Чтобы он не отставал от него, чтобы папа не жалел. Он хотел, чтобы он был счастлив. Чтобы они вместе были счастливы.
Папа всегда защищал его.
А он не сумел. Он только подвёл его. Своей ошибкой.
Но страх постепенно слабеет, тугая пружина, сжимающая его душу, отпускает измученное сознание. Игорь не чувствует безопасность, но неизбежная смерть уже не кажется такой коварной и жестокой.
Костя не знает уже, что ему делать. Игорёк бледнеет слишком быстро, крови течёт слишком много.
Кажется, они уже ничего не успеют.
Внезапно Костино измученное сердце пропускает удар, когда Игорь инстинктивно жмётся к нему уже сам. Льнёт к нему нахохлившимся от мороза воробушком с такой же силой, как в те разы, когда его маленькие ручки обхватывали Грому шею после каждого его возвращения, хватается за руку. Буквально автоматически ищет ту защиту, которая могла бы его скрыть от лап голодной приближающейся гибели, пускай и понимая, что его ничего не спасёт.
— Пап., — глухо, будто эхом шелестит он. Спать хочется неимоверно, но Игорь знает, что если закроет глаза, то больше не проснётся, — я так люблю тебя… Только не уходи…
В этот раз душа с громким треском падает. Костя уже не может сдерживаться.
— Я тоже тебя очень люблю, приятель, — слёзы обжигают глаза, размывают взор перед собой, — Знал бы ты… Ты у меня очень сильный и храбрый мальчик, я так сильно тебя люблю!.. Прости меня, прошу… Я так виноват… Я не смог тебя защитить… Ты прости меня за то, что постоянно забывал о тебе… Прости, что не всегда был рядом. Если бы я только знал, к чему это приведёт… Не бойся ты так, я с тобой. Я буду рядом, я никуда не уйду. Мы вернёмся домой, я обязательно тебя даже на Диснейленд твой свожу, только прошу… не умирай, сынок, — он неуклюже прижимается губами к его затылку, понимая, что только так он может подтвердить все те его несказанные слова, которые он так хотел сказать сыну.
Последнее произнесено совсем сипло, так непривычно для Грома, но он не знает, как бы он мог это сказать. Боже, пожалуйста… Если только ты есть, прошу, помоги нам. Мне всё равно, что ты сделаешь со мной, мне совсем ничего от тебя не надо, только пожалуйста, не забирай его у меня!..
Игорю все ещё больно. Но больнее ему слышать, как папа плачет в его кудрявую макушку.
Я не хочу умирать.
Я не хочу, чтобы ему было плохо.
Но слишком поздно Игорь чувствует, что его силы на исходе.
— Пап., — устало бросает он. По бледным, уже холодным щекам текут слёзы, — голова кружится… я больше не могу... прости, — он совсем обессиленно опускает веки.
— Нет… Нет-нет-нет, Игорь! — встревоженно говорит Костя, голова снова наливается паникой, — Потерпи ещё немного! Помощь уже в пути! Тебя сейчас спасут! Игорь, пожалуйста!..
Тишина.
Костя отстраняется от сына, нехило встряхивает его, всё громче охрипшим от слёз голосом выкрикивает его имя.
Игорь не реагирует. Не слышит его.
Игорь перестал дышать
— Игорь!
Костя чувствует уже не панику и не страх. Он не чувствует вообще ничего. Он чувствует переполнявшее все границы отчаяние, что градом льётся из глаз. Он не слышит, как где-то за ними, плотно прижимая ладонь ко рту, тихо плачет Юра с опущенной в сжатой руке береттой. Видимо, он совершенно не ожидал такого поворота, где ему приходится убить не только «иностранного» врага, но и невиновного юнца, ребёнка, который является родным наследником его друга. Последним близким ему человеком, которого он потерял.
Как жаль, что непричастный ко всему этому мальчонка пострадал из-за их глупости.
Костя видит только это бледное, как полотно, лицо. И такое холодное, с исчезнувшим на щеках румянцем. Погасшие огоньки под веками, скрывшие прекрасные юношеские глаза уже навечно.
— Нет…
Он изо всех сил жмурит влажные глаза. Грудь снова стреляет, но уже с новой силой. Тело ломит, держаться уже не получается. Кажется, он сейчас впадёт в беспамятство.
Но умирать ему совсем не страшно. Он каждый день так рисковал, подвергая себя всевозможным подобным концовкам, но только цепкая рука Игоря всегда удерживала его, всегда служила мотивацией вернуться домой, где его всегда ждут.
Только сын уже сам отпустил его руку.
Не переживай. Я с тобой.
Костя крепко обнимает Игоря, прежде чем рухнуть на холодный пол рядом с ним.
Костя не соврал. Помощь в виде спецназа в сопровождении Прокопенко действительно прибегает. Только слишком поздно.
Федя находит товарищей в пустой холодной комнате. Он видит сгорбленный силуэт Смирнова, что тихо стоит в углу, как заключённый, которым он и станет, скорей всего. Он хотел бы спросить, что здесь произошло и всё ли хорошо у них, но беспокойное лицо товарища не даёт на это каких-либо гарантий на ответы. Федя испуганно ахает и шарахается назад, когда разглядывает маленькое пустое тело, лежащее почти вплотную с Громом.
Костя лежит без сознания. На футболке чётко видно круглое бурое пятно. Но даже так он впервые кажется таким одиноким и потерянным. Обнимая худые плечи мальчика, Костя будто прячет его от кровожадной погибели, чьё трепетанье чёрных крыльев уже слышится над головой. Глаза Игоря плотно закрыты, кровавый след на губах всё остаётся мёртвым признаком, но он уже ничего не слышит и не чувствует. Он потерял связь с этим миром.
Прокопенко, обгоняя раздавленного Юрия, стрелой подлетает к ним, обессиленно падает на колени. Щупает чужой пульс, пытается убедиться, что они в порядке, хоть обратная сторона ситуации видна налицо.
Сонная артерия друга почти не ощущается, но еле-еле подаёт какие-то смутные импульсы. Живой. Живой, мать его.
Но шея Игоря остаётся холодной. Мёртвый.
Костя, пусть и полудохлый и побитый, как последний бродяга, но даже так выглядит зашуганно и слабо, словно ещё веря во всевозможное спасение, которому Федя громким голосом велит послать за скорой. Что же они наделали?...
Федя ощущает слёзы, которые живо подступают к горлу. Он опоздал.
Что же теперь будет?
Что он утром Косте скажет?
Что ему теперь делать?
Прокопенко не может это выдержать. Он горбится, сильно-сильно сжимает глаза, пытаясь удержаться от эмоций, что вот-вот сольются из его души.
Больно?
Не то слово.
