сигаретный шлейф

белое платье и такие же белые, выжженные, как солома волосы, развивались на ветру. голова трещала по швам от боли. приятный ветерок нежно обволакивал тело, а туман скрывал в своих объятиях. по колено в цветах, чеён собирала самые утонченные ромашки. гадать на ромашках «любит — не любит», она не собиралась, ведь ответ очевиден и уже давно. ты наверняка заждалась. эта ночь была долгой и холодной. но даже после самой темной ночи наступает рассвет. обернув обворожительные ромашки ленточкой, чеён положила скромный букет в корзину велосипеда. помятого и изжившего себя, но все еще проворного. он остался единственным наследством от скупых на чувства родителей. запутавшись сто раз в своем платье, чеён все же села в свою волшебную колесницу и отправилась в дальний путь, следуя вперед по красной нити судьбы, ведь впереди её ждет мина. дрожь по телу не унималась. нога раз за разом соскальзывала с педали. нет, она точно выслушает и мы вернемся. я буду праведно восхвалять её в своих песнях, а она, выкуривая сотую пачку в день, будет улыбаться. потом, мы включим старые пластинки и будем напевать родные мотивы, как певчие псалмы. мои изрезанные губы будут дополнять её и будет казаться, что наши губы накрашены помадой винного цвета. нить из накуренного дыма протягивалась вдоль лесной чащи, как ручеек и вела вглубь, в отдаленное, богом забытое место. корни деревьев впивались в землю. придется оставить велосипед. небрежно поставив его возле крепкого дуба, чеён забрала из корзинки ромашки и, зацепив их на спине поясом платья, начала пробираться сквозь лес, доверяя своему чутью. пару раз девушка зацепилась открытыми участками кожи о кусты и обломавшиеся ветки деревьев. они слегка расцарапали бледноватую кожу, но чеён не замечала этого, потому что была полностью поглощена своими мыслями. какие-то мимолетные, бытовые, какие-то были преисполнены тревогой и могли приводить в ужас, а какие-то были успокаивающими. давя своими кроваво-красными конверсами траву, чеён пробиралась практически в темноте. и вот наконец, сквозь тьму деревьев пробивался свет. на опушке леса было старинное, деревянное здание. с округлым куполом и одним-единственным крестом. нить явно вела сюда. собравшись с духом, чеён подошла поближе и, положив руку на обветшалую дверь, слегка приоткрыла её. нерешительно и небрежно. она все еще осталась в двери и просвет, как прожектор, устремился на отдаленную фигуру. тяжело вздохнув, чеён неспешно вошла. запах ладана уже выветрился из ветхой церкви. пахло старыми священными книжками, которые весят по несколько тонн, затхлостью и запекшейся кровью. пол покрылся слоем многолетней пыли и она же прилипала к подошве обуви, как и веки друг к другу. яркие витражи отражали бредовые библейские мотивы, поражая великой фантазией создателей. пауки, обустроившие себе пристанище на скамейках, готовились к утреннему богослужению. послышался скрип входной двери и свечка, ведомая проникшим ветром, чуть пожухла, но спустя секунды яростной борьбы, огонь вновь обрел свой прежний лик и тихонько расплавлял воск. красные конверсы и мохнатые лапки обволокла паутинка. мина держала в руках крест и склонив голову, бурчала себе под нос что-то вроде молитв, но скорее проклятья. разве она верила в бога? одно ясно — она заметила присутствие чеён. легкое головокружение одолевало чеён и она покачнулась, облокотившись о спинку деревянной скамейки, прогнав с нее одинокого паука. церковь с деревянными органами и витражами-ребрами — легко бы сгорела, обнажаясь в самых отвратительных обличиях. мина обернулась назад и присела на скрипящую лестницу, ведущую к алтарю. без всякого стеснения она прикурила, зажигая сигарету церковной свечкой. не хватает пригубить дешевый алкоголь и размазать помаду по всему обезображенному лицу. — как ты меня нашла? — спросила мина, сделав затяжку, без капли любопытства, будто это была лишь формальность, ведь переходить сразу к делу она не умела. — сигаретный шлейф тянется за тобой повсюду, — ответила чеён, немного прижав край рукава к носу, чтобы скрыться от мерзкого запаха табака, но идея плохая — воздух заканчивался, краснющее лицо выдавало предобморочное состояние и приходилось делать намного более очерченные вдохи, позволяя проникать дыму глубже в капилляры. — уже не скрываешь свою неприязнь, — лукаво ухмыльнулась мина. то ли неприязнь к мине, то ли к сигаретному дыму. недосказанность стала уже вредной привычкой. «брось курить». эти два слова чеён все же не решилась сказать. ни разу за все время, что они провели вместе в бессонные ночи за неприлично откровенными разговорами по душам, хотя скорее это можно было назвать беспорядочными монологами мины, что выливала свою желчь на чеён. а чеён только тихонько прислушивалась к тиканью часов. ведь она всего лишь наблюдатель, зритель в никчемно ярко проносившейся жизни мины, растворяясь в темноте, как сахар в чае. просто подсластитель и ничего более. все истории уже заслушаны до дыр и опрометчиво повторялись, потому что мина, с клубком запутанных воспоминаний, была не в силах различить, кому и что она говорила. впрочем, чай тоже сопутствовал их, жаль не белым, но ночам. чеён — зеленый чай, успокаивающий нервы, мине — крепкий настолько, что аж сводит челюсть. каждый раз мина курила ночью на кухне, а чеён, чуя едкий запах, шла за ним, зная, что встретит свою милую искалеченную мину, с уже заварившимся чайником. и всегда, на четвертую ночь бессонных циклов, мина клялась, что бросит курить, но бросала только чеён, оставляя ждать её в полупустой квартире, по которой бродили призраки отмерших чувств и под покровом ночи они выпускали кишки наружу. вот так чеён, надрессированная и с чутьем собаки нашла мину. сегодня утром в двуспальной кровати чеён очнулась одна. край левой стороны был чуть помят и от него все еще можно было почувствовать отголоски тепла. из приоткрытого окошка доносилась утренняя прохлада, царапающая ступни. город был чуть в дымке из-за тумана. устрашающе. «полпятого утра» — гласили электронные часы, что своим неоновым светом резали по ночам глаза, зато заменяли лампу. тело было будто ватным, совсем не слушалось из-за долгого лежания, холода и голода. голова, своей тяжестью, могла пробить бетонные стены. осталось только стать званным гостем гильотины и, пожав руку шарлю-анри сансону, начать размахивать отрезанной башкой, как булавой, разбрызгивая кровь и смех. свежий воздух пощекотал кончик носа. чеён вдохнула полной грудью, впервые за долгое время, с тех пор как они жили вместе с миной. стены впитали запах вишневых сигарет, ни оставив ни кусочка души. мина знала, что чеён не любит когда она курит, но нарочито притягивала ее к себе и наполняла тело дымом своими язвительными поцелуями, как воздушный шар, чуть не лопаясь вдвоём. встав с кровати, чеён поволокла свою почти сгнившую тушку из комнаты, чтобы найти хоть какой-то признак мины. на столе стояли две керамические кружки, со сколами на краях, будто в них вгрызались зубами, а они, производя свою месть, оставляли кровоточащие зацепки на губах. одна с надписью «twice», а другая с надписью «once». из кружки с надписью «twice» чай уже был выпит, а белые стенки покрылись коричневым налетом. в другой кружке заварка все еще теплилась в воде. слегка порванная, из-за чего высушенные листья плавали на поверхности и вся эта картина выглядела как уменьшенная версия пруда, в осеннюю пору. чеён, пару раз задев сколы уголками губ, едва отпила, чтобы избавиться от першения в горле. уже остыло. несколько капель с щек чеён попали в холодный чай и листья отодвинулись от надвигающегося дождя. она понимала, что мине совсем скоро надоест все. ослепленная любовью, чеён беспорядочно боготворила мину. боялась прикоснуться к ней и никогда не подступала первая, вдруг все разобьется вдребезги. мина была ярким лучом в жизни чеён, как витражи, пусть и хрупким, и ненадежным. — моя рука все ещё тянется разворошить твои волосы, — хриплым голосом произнесла чеён. ноги подкашивались. — еще не поздно вернуть все на свои места. пожалуйста, пойдем со мной. чеён протянула свою руку мине. та не повела даже взглядом, наблюдала за выдыхаемым ей дымом. -почему ты молчишь? скажи хоть что-нибудь, — умоляюще, сипя, сквозь боль, почти срываясь на крик произнесла, как в пустоту, чеён. мина знала, что одним словом она могла вновь вернутся в цикл бессонных ночей, вместе с эфемерной чеён в темноте, но так и не решилась. они вновь зайдут в тупик, продолжат оступаться и вонзать друг в друга острые фразы, после которых души будут кровоточить, саднить и огромный шрам в виде сороконожки, останется на тонкой, чуть бледной коже. девушка лишь обреченно выдохнула, бросив тлеющий окурок вместе с тлеющими чувствами. чеён разочарованно отвела взгляд на витражи. мина поднялась по лестнице, чтобы присесть на алтарь. усевшись, она раскинула руки в стороны, зовя в свои объятия. чеён поддалась моменту и побежала навстречу к родным рукам. руки мины обвили шею чеён, точно петля. простирая свои костлявые, продрогшие пальцы по проступающим позвонкам чеён, как смерть, мина томно дышала на ушко. привычный трепет исчез. разгоряченная плоть раньше бы пыталась выкрутить себе мозги, выключая логику, включая чувства на максимум. объятия не казались теплыми, пронзительный холод танцевал вальс, кружась вперемешку с дымом табака. от запаха сигарет голова была кругом. ответ до боли понятен: уже поздно. внезапно удушающие объятия прекратились и мина взобралась на алтарь, раскинув пыльные иконы как попало. чеён смотрела на нее снизу вверх, как обычно, как на божество. библейские мотивы размылись на витражах и фигура мины будто заменила их. чудесная и убогая в своем величии. под ногами мины, с её легкой поступью, прорастали белые лилии, всегда четного количества. снежная, но совсем не нежная, с отхаркивающим кровью сердцем, обжигает холодом и согревает чаем. легкими, порхающими движениями руки, как дирижер или как бабочка, мина потянула руку за спину и судорожно начала искать что-то. — прости, — сказала мина. впервые слова звучат не заученно и даже, о чудо, искренне. мина поднесла пистолет к своей голове. ее губы искривились в гнусной ухмылке, в такой издевательской и ребяческой, которая свойственна лишь чеён, ведь она — девчонка-сорванец. не хватает только высунуть язык и скорчить кривую гримасу, будто клоун. но если же чеён и вправду была бы клоуном, что пыталась замести пустоту мины, как клоуны пытаются развлечь голодных зрителей между номерами, то мина — воздушная гимнастка, на трапеции или полотнах. чеён, уже не как клоун, а просто зритель, лишь сможет наблюдать вознесение мины к пантеону богов. и тогда она начнет резать вены смычком для скрипки, завершая багровый этюд в бессмысленной игре мины, ведь чеён — чуднáя, всегда следует сценариям мины, ведется на крючок и не подает виду. возможно неискренней с самого начала была именно она. оглушительный выстрел сотряс церковь и звук распугал паучков и лесных обитателей поблизости. витражи разлетелись на мириады сверкающих осколков. треск стекла отдавался в голове эхом. картина маслом: ребра вырвали, обнажая миру вид на внутренности и еще алую, струящуюся водопадом кровь. вокруг: на скамейках, паутине, осколках были небрежные кровавые брызги. из пустых глазниц церкви простирался вид на небо, цвета простреленной макушки мины. самосуд завершен, жаль не в лучших традициях, без палача. гудение в ушах давило на виски, будто приставило пистолет. горячее дыхание обдавало страхом. разорвать грудь, вырвать органы и соскрести кожу — казалось единственным решением. горючая тяжесть давила на сердце. леденящая безнадежность текла по венам и опутывала в свои сети, поглощая остатки разума, оставив лишь затягивающую пустоту в голове и головокружение, от размазанной кляксы крови. опьяненная пронзительным ужасом, чеён пыталась отрезвить себя, но все тщетно. чеён опустилась к багровой лужице, в которой были рассыпаны сигареты мины. ты так и не бросила курить. а я так и не попросила тебя сделать это. дрожащие руки непроизвольно потянулись к промокшим сигаретам и достали оттуда единственную оставшуюся от мины частичку души. зажав сигарету между губами, рукой она потянулась к свечке. кровь стекала вниз по губам, шее и белому платью. металлический привкус струился по стенкам горла и во рту. очевидно: мокрая сигарета не зажглась. ромашки рассыпались на деревянный пол и окрасились красным, как будто напоминая глупое поверье, которое внезапно стало предсказанием. ведь говорят: «если кто любит летние цветы, тому суждено умереть летом».