При цветении падисар

После того как система акаши была отключена, все жители Сумеру будто вырвались из долгого сна — весьма иронично, учитывая что как раз снов никто не видел, а целые поколения знали о них только из рассказов приезжих гостей и старейшин семей. Аль-Хайтам особо не интересовался темой снов — да и зачем, если рациональность не включала в себя ни эмоции, ни, тем более, сны. Но не знал он того, что, едва только акаша отключится и уйдет из региона Сумеру, как он станет одним из тех жертв, что подверглись самому большому наказанию за свои слепоту и безразличие. Все началось с тревожных донесений от махаматр — людям снились мертвецы. Ушедшие любимые, родственники, питомцы — все они, которых не увидеть в реальности, на чье надгробие можно полюбоваться в любой час и день недели — сходи на кладбище и стой смотри на косо выбитую надпись имени и даты смерти. Те, кто не мог смириться с потерей любимых заболевали — сильно, смертельно. — Ханахаки… — Хайтам прочитал донесение и потер пальцами переносицу. Снова придется рыться в библиотеке. — Вот уж не думал что такое дойдет и до Сумеру, — бледно хмыкнул Сайно, который сам же за это дело взялся — первый примчался из своей любимой пустыни и сразу же начал искать больных отовсюду. — Слышал, что такая аномалия артерий земли пришла из Инадзумы. Сперва была олицетворением скорби нынешнего архонта Райден Сегун по погибшему родственнику. Электро архонт лично разбиралась с этой проблемой, но Великая Сакура никогда не забудет ее скорбь и боль. Со временем ханахаки начали болеть только безответно влюбленные, но у нас особая ситуация. — Звучит как глупая сказка, — огрызнулся аль-Хайтам. — Откуда ты вообще знаешь столько бесполезной информации, генерал? — Хм, моя милая дочка, Коллеи, читает много иностранных сказок, — улыбнулся ему Сайно. — Тигнари в письме сообщил мне все, что знает. Хайтам откинулся в кресле и мрачно задумался. Маловероятно, что на Сумеру напала эпидемия — скорее всего, акаша блокировала самые сильные эмоции и считывала их из сознания жителей точно так же, как она забирала сны. Акаша была вирусом — и невольно приносила многим чувствительным страдальцам облегчение. — Все жители упорно не соглашаются на ампутацию цветов, — с грустью сказал Сайно. Хайтам вздрогнул от того, как это прозвучало — жутко и страшно, будто вместе с цветами людям вырвут сердце. — Ты им такими же словами предлагал избавиться от цветов?! — возмутился ученый и тут же махнул на него рукой. Им еще разбираться с этой напастью вместе, даром что ему в напарники попался социально неловкий идиот. — Впрочем, неважно. Все больные сейчас как дети, у которых пытаются отобрать конфетку. Немногие согласятся на ампутацию. — Смертельные и обреченные случаи уже зафиксированы, — согласился Сайно. — Их тела и впрямь стали цветущими клумбами. Хайтам почесал подбородок, глядя в стену и обдумывая, что делать. — Собирай больных по всему Сумеру, — наконец, скомандовал он. — Те, кто скорбит по мертвым, должны быть немедленно прооперированы, меня не волнует их согласие. За остальными пристально следи, по пути постарайся уговорить признаться. В этом случае мы исключаем уже пятьдесят процентов проблемы — остальные 50 останутся на наших душах. — Насильственная операция — не наш метод, — покачал головой Сайно. — Это жестоко и опустит Академию в глазах всего Сумеру на самое дно. К тому же, ты отправляешь меня собирать полумертвых людей… Хочешь, чтобы я своими глазами наблюдал как сотни людей умирают и обращаются в клумбу? — Махаматра не находил в себе сил разозлиться — не та ситуация. Но нотки возмущения невольно вырвались и из него. — От Буэр не было распоряжений? — Спросил Хайтам вместо ответа. — Она в такой же растерянности, что и мы, — сказал Сайно. — Сейчас вместе с Путешественником и лучшими лекарями академии ищут сдерживающее зелье. — Уже хорошо. — аль-Хайтам поднялся с дивана и подошел к Сайно. — Тогда следи за ними. Как только будет готово — организуйте массовую доставку во все уголки региона. Параллельно оповестите всех людей о происходящем, дайте два решения проблемы. Про смерть — ни слова. Наплетите им что нибудь про то что это опасно и вредно для здоровья и попросите не задерживать с признанием дольше, чем на месяц. — Ну да, ну да, а панику потом матрам развеивать, — закатил глаза Сайно, но не выглядел так, словно ему не нравилось подобное решение проблемы. — Понял, сделаю все возможное. — Он развернулся и пошел на выход, но в коридоре остановился. — И, это… — Что? — Хайтам задумчиво просматривал документы на соседнем столе и даже не поднял взгляд на генерала. — Приглядывай за Кавехом, — вздохнул тот. — Наш милый друг ветренный, но, боюсь, его эмоциональность до добра не доведет. Хайтам на мгновение замер, представив, как это будет. Как Кавех вышел бы встречать его в коридоре их дома, улыбаясь. А потом цветы… почему то обязательно красные, как ликорисы или маки, тонна цветов, падающих из его глотки, и непонятно, где лепестки, а где кровь. Кавех бы упал на колени перед ним — плачущий, задыхающийся. Мертвый. От этой картины всего ученого передернуло — дрожь пошла по всему телу. Стало вдруг страшно. Несмотря на все слухи и реальные случаи Хайтам не накладывал эту ситуацию на себя и близких ему людей — ни на Кавеха, ни на Сайно, Тигнари, Коллеи, Итэра… — Сделаю все возможное, — после долгой паузы ответил и закрыл книгу. Сайно в кабинете уже не было. Домой Хайтам возвращался в очень странном настроении — словно кто-то наступил на глотку, а сердце кололи иглы беспокойства за Кавеха — эту бурную смесь самых разных эмоций. Если кто-то посмеет притоптать эту бурю, успокоить, уничтожить — Хайтам сам костьми ляжет, но избавится от напасти. Потому что Кавех — это гром и молния и яркое обжигающее пустынное солнце. Кавеха нельзя закрыть, уничтожить — иначе само мироздание скончается и не будет больше света в этом большом… замкнутом и полном рациональности мире аль-Хайтама. С некоторым промедлением он открывал дверь в их квартиру — не заперто, значит Кавех не умчался на очередную встречу с работодателями. Он нашелся сразу же — безмятежно читал книгу, лежа на диване, закинув на него ноги и покачивая носком в воздухе. Присмотревшись к нему, секретарь не увидел никаких отклонений в привычном облике архитектора — все такой же яркий, бодрый, не затыкающийся (о, архонты, он действительно напевал пошлую песенку за чтением!) и раздражающий. Да, безумно раздражающий. На выдох раздражения Хайтам списал свой же громкий вздох, который сам по себе вырвался из глотки. — Чего вздыхаешь? — глубокие красные глаза сразу же обратились на него. Кавех ухмыльнулся. — Твой новый способ попытаться согнать меня с дивана? Ха, не сработает! — Ты идиот, Кавех, — дружелюбно сказал ему Хайтам и пошел в свою комнату, сопровождаемый раздраженным взглядом. Странное зудящее чувство в груди не давало ему забыть о Кавехе или отвлечься — хотелось просто привязать его к себе самой крепкой веревкой из существующих, не отходить ни шаг и смотреть смотреть смотреть… — Ты чего застыл? — Суетящийся на кухне Кавех обернулся на него, стоявшего в дверях, и отложил ножик в сторону, подходя ближе. — Слушай, у тебя ржавчина в шестеренках или смазка кончилась ? — Да вот смотрю на тебя… — начал Хайтам, а Кавех отшатнулся от него в шоке, — …и не понимаю, как согласился жить с тобой в одной квартире. — Мать твою, — злобно сплюнул Кавех и, сняв с плеча полотенце, злобно ударил ей секретаря по голове, ворча. — Нет бы хоть раз сказать мне «спасибо, что готовишь мне, Кавех», так нет, с твоего языка всегда льется гребаный яд в мою сторону, ублюдок… — Спасибо, что готовишь мне, Кави, — кивнул ему Хайтам и молча переместился за обеденный стол. Кавех округлил глаза, покрутил рукой у виска и отвернулся готовить дальше. На кухне он вообще вел себя особенно, Хайтам это еще с первых дней совместной жизни отметил. Кавех словно танцевал, точно зная, что куда положить, где помешать, куда закинуть специи… А еще ему очень нравилось вешать полотенце на плечо и ворчать, как столетняя старуха. Это преображение было бы милым, если бы не побои полотенцем — Хайтам задолбался поправлять прическу после разведывательных походов на кухню. Приготовив и расставив блюда на столе, Кавех устроился напротив него и задумчиво просканировал его взглядом. — Слушай, я понятия не имею, почему ты такой примороженный сегодня, но мне это не нравится. — Начал он, закидывая в рот помидор. Хайтам молча разрезал кусок мяса на большом противне — себе и Кавеху. — М-м-м, все хорошо? — Мгм, — кивнул Хайтам. Помолчал. — Да. Нет. — Ты и сам не понял, — резюмировал Кавех. А потом захихикал. — Боги, кажется, на свете нашлось что-то, что смогло ввести тебя в ступор, а-ха-ха… — В Сумеру эпидемия ханахаки, — обтекаемо ответил Хайтам. — Мне… сложно с этим разобраться, так как сама болезнь основана на чувствах. — А ты у нас в чувствах так же шаришь, как Нилоу в древних рунах, я понял, — покивал архитектор. — В любом случае, Сумеру и Академия достаточно сильны, чтобы справиться с этой проблемой. — Последствия, Кавех, вот о чем я волнуюсь. — Ответил ему Хайтам. — Как будто ты можешь заболеть ханахаки, — закатил глаза Кавех. — Не переживай, считай, что я великий профессор и мастер по чувствам Кавех даю тебе диагноз — неподверженность ханахаки. Хайтам спрятал легкую улыбку за вилкой с наколотым на нее салатом и кивнул. Хорошо, раз великий профессор сказал… ”...Проебался великий профессор» — со злостью подумал Хайтам. Он проснулся посреди ночи — от того, что у него в горле что-то застряло, дышать было нечем, а невероятная сухость во рту убивала — будто он перед сном выпил несколько бочек вина и сильно опьянел. Без всякого отвращения ученый залез себе в горло пальцами и зацепил то, что застряло в горле — лепесток падисары — ну конечно. — Блядь… — выругался Хайтам и поднялся с кровати. Он надел тапочки — чтобы Кавех не услышал, как он возится среди ночи, иначе тоже подскочит с видом разъяренной и взволнованной мамы кошки. Сначала отругает, потом спросит в чем дело и где болит — настолько выбешивающая и милая манера поведения что… Хоть падисарами блюй, ха-ха. В ванной комнате Хайтам задумчиво приласкал лепесток падисары под водой — ее запах стоял у него в носу, вкус — горький и кислый — в глотке, но вывести его оттуда не представлялось возможным. Лепесток отправился в карман халата, сухость в горле была избавлена с помощью проточной воды — Хайтам невозмутимо поднялся, взглянул в зеркало. Вроде бы все как обычно, а значит, можно скрыть. Отлично. Спать дальше он не ложился — не смог бы. По пути из ванной задумчиво прищурился на комнату Кавеха и тихонько заглянул в нее — архитектор дрых без задних ног, обнимая одеяло и половину подушки, лежа задницей кверху в излюбленной позе. Порадовавшись, что хоть кто-то в этом доме безмятежно спит, Хайтам вернулся к себе и включил свет — внезапно появилось время почитать некоторые книги. Теперь он, однако, понял, насколько неприемлемо звучат слова об ампутации чувств и цветов — все это кололо сердце, щекотало ребра и сдавливало легкие, но давало осознать всю тяжесть и реальность чувств. Хайтам мог уверенно признаться в том, что полюбил Кавеха — и падисары в его теле стали доказательством. Секретарь молча смирился со скорой смертью — гулять так гулять — решил он и… нет, не напился, не пошел в разнос, как сделал бы любой другой нормальный человек. К утру он сам приготовил завтрак и заварил кофе — в двух турках, одну себе, вторую Кавеху — во второй концентрация сахара превысила все адекватные величины. Хайтама слегка дернуло от тошноты, когда он попробовал, но он сразу же удовлетворенно кивнул сам себе — Кавех пьет сахар с кофе, а не наоборот, ему обязательно понравится. После завтрака Хайтам опять отлучился в ванную — плотно закрыл за собой дверь, включил душ и засунул в горло сразу три пальца, заставляя желудок сжаться и выдавить из него первые цветы падисары — с рассветом они начали раскрываться и сильнее давить на внутренности, но и выбить их из себя было легче, даже таким жестоким способом. После ученый привычно помылся, почистил зубы и пошел к себе переодеваться, на пути встречая заспанного Кавеха. — Чем это так вкусно пахнет? — спросил архитектор, похожий на маленького котенка. — Я приготовил завтрак, — коротко ответил Хайтам и поспешил удалиться — стебли неистово защекотали горло от одного появления Кавеха рядом. Кавех недоверчиво расширил глаза, кажется, даже окончательно проснулся, и побежал проверять, а не приснилось ли ему только что сказанное соседом. На работе Хайтама ждал приятный сюрприз — Сайно через одного из подчиненных передал, что препарат был успешно сделан сегодняшней ночью, и теперь новоявленные доктора-герои отдыхают, пока вторая смена по созданному рецепту клепает десятки тысяч копий. — Генерал махаматра так же просил передать вам несколько образцов, — неловко сказал служащий и достал из кармана два бутылька размером с детский кулак. — В инструкции их нужно употреблять по одной капле пять раз в день… Он сказал, вы сами знаете кому нужно отдать эту страховку. Хайтам молча оценил продуманность Сайно, а про себя посмеялся — никому во всем Сумеру не пришла мысль, что сам секретарь академии может заразиться ханахаки — и от него же сдохнуть, как жалкая псина, потому что даже если признается в чувствах, взаимности не получит. Умирать на глазах Кавеха не хотелось. Умирать хотелось так, чтобы он не видел этого, не подозревал, что сам стал причиной этой смерти. Хайтам отпустил подчиненного и не медля опрокинул в себя первую каплю снадобья — на вкус приторно и с кислинкой, будто Кавеха лизнул. Сам же поморщился с того, какой возмутительной и слащавой была эта мысль. Некоторое время посидев ровно, Хайтам вернулся к документации — подготовил отчеты, просмотрел проекты, разобрал самые важные бумаги. Разобрал и заранее начеркал список тех, кому можно передать свою работу. У него был месяц, но никто не знает, как долго ему удастся ходить на работу. Когда он станет цветущей тушей с большой гнильцой внутри? Корни уже сейчас мучительно медленно разрастаются по его внутренностям, пускают свои отвратительные соки и забирают его жизнь в обмен на свою, чтобы цвести любовью к Кавеху вечно — столько, сколько позволит бренное тело и кости аль-Хайтама. Аль-Хайтам иронично признал, что было бы соблазнительно цвести большим кустом падисар прямо под окнами их дома и молча охранять Кавеха, лежа в земле у его ног. А может и прямо под ним — пьяный архитектор любил удобрять их маленькую лужайку наполовину переваренной едой и выпитым алкоголем. Отдыхать рядом с лужайкой или в ней он тоже очень любил. Неделя прошла для Хайтама в привычном темпе — его цветы не росли буйным цветом, а медленно проклевывались в самых разных местах тела. Как любовь Хайтама, они цвели медленно и только обилие питательных соков тела давало им мотивацию к быстрому, но все равно ленивому росту. В Сумеру к этому времени уже начинался пик болезни — о ханахаки говорили все, взволнованно спрашивали друг друга о самочувствии друзья и родственники, лазарет полнился несчастными людьми. Хайтам бывал там пару раз — видел, как самые разнообразные растения Тейвата прорастали наружу из еще живого тела, вскрывали глотки, запястья, бедра… ноги руки мышцы — часто можно было услышать вопли и истошные крики тех, кто своими глазами видел раскрывающий его тело стебель. В тот день Сайно стоял рядом с ним и тоже задумчиво наблюдал за суетой в лазарете. — Я ни за что не пущу сюда Коллеи или Тигнари, — сказал матра, чей блеск в глазах быстро потухал при взгляде на людские мучения. — Они не должны видеть этот ад. Хайтам согласился с ним — это был самый настоящий ад. И не сказать, кому не повезло больше — тем, кто умирает от любви, или тем, кто знает, что умирают из-за любви к ним. — Отойдем на разговор, — сказал он тогда, но… не решился сказать Сайно всю правду. Просто отделался комментарием и просьбой еще раз пустить отряды матр по Сумеру. Цветы были буквально всех видов. Ядовитые. Жалящие. Огненные и морозные. От таких умирали сразу, оставляя после себя дурманящий запах опасности и разложения — совсем как зона увядания. Сайно молча кивнул и удалился, шлепая босыми ногами по земле — его сильно бесила собственная неспособность помочь страдающим людям. К концу второй недели аль-Хайтам проснулся с лозой, обвивающей запястье. Задумчиво проверил его, попытался стереть кровь с руки, но только больше запачкался, и про себя поблагодарил артерии земли, что цветы не проткнули вену — иначе так бы и помер в собственной постели. Кавех же как будто чувствовал, что что-то не так. Все вился кругом, чаще появлялся дома и только дай ему под руку подлезть да что-нибудь спиздануть не в тему. Такое он умел запросто, а тут еще и поводы появились — огрызаться Хайтаму стало совсем не весело и не прикольно — пусть Кавех запомнит его мирным и спокойным. Однако цветы на запястье побудили его действовать — он больше не ходил по дому в халате, переодевался за закрытой дверью, блевать… дома не блевал. Приходил в академию или прятался по переулкам, там устраивая себе бесплатные сеансы мазохизма с последующим засовыванием пальцев глубоко в глотку. В тот день он написал завещание и вызвал Сайно к себе в кабинет. — Надеюсь, у тебя была веская причина, — раздраженно сказал ему шакал, осунувшийся и даже побледневший — что для него совсем не свойственно. — Есть, и очень веская. — Ответил ему Хайтам. Он достал закрытый конверт и передал его Сайно. — Это тебе, откроешь… потом. Ты поймешь когда. — А почему не Кавеху? — поднял бровь генерал. — Не пойми меня неправильно, но письма лучше передавать близким людям, а мы с тобой вроде как враги. — Поэтому и отдаю тебе, — кивнул секретарь. — Ты не откроешь его раньше времени. Сайно внимательно осмотрел его и кивнул — непонятно, какие мысли крутились у него в голове. Когда он ушел, Хайтам со вздохом откинулся в кресле и затих на долгое время — кровь начала течь из-под наручника. Цветы вскрыли второе запястье.

***

— Не читать, не читать… — пробурчал Тигнари, которому Сайно про это письмо рассказал, за что получил по башке кулаком. Пока не опомнился — фенек уже отнял у него письмо, вскрыл острым коготком и вчитался. — Сайно, любимый. — Ласково обернулся он к шакалу. — М-м-м? — недоуменно спросил он, потирая макушку. — Ты идиот. Бежать к секретарю не стали — это гиблое и бессмысленное дело. Тигнари не переставал ворчать всю дорогу от Гандхарвы до дома Хайтама. — Понимаешь, этот дурак уже место на кладбище себе купил! — высказывал он Сайно. — Да что там, он сам себе похороны устроил и передал тебе собственное завещание! Что за невозможный человек! — Откуда мне было знать, что там завещание? — оправдывался Сайно, едва поспевая за ним. — Мы с ним не в таких отношениях. — Верно. Вы два долбаеба, — оскалился Тигнари. К счастью для них, Хайтама дома не было, зато там был Кавех, безмятежно обложившийся кучей ватманов и поставив опасно близко к ним кальян. Архитектор ошеломленно округлил глаза, когда в его собственный дом ворвались два незваных гостя — в их доме вообще гостей не бывало за исключением бедного Итэра, которого Хайтам непонятно каким образом в эту самую квартиру заманил. — Вы чего? — встревоженно спросил он и вскочил. — Что-то с Хайтамом? С академией? С Коллеи? Гандхарва горит? Что-то упало? — закидал он их вопросами. — Случилось то, что меня окружают глупые люди, — гневно ответил ему Тигнари и кинул ему письмо Хайтама. Все хотят жить. Даже добровольно умирающие от любви люди — и они имеют склонность поступать нелогично. Бессознательно, неумышленно. Хайтам будто и забыл о существовании Тигнари и отсутствию у Сайно умения замолчать перед фенеком любую мелочь. Это письмо было бессознательным криком о помощи — смотрите, я написал завещание, я избавился от обязанностей, устроил похороны там, где много падисар, отдаю все что у меня есть Кавеху — помогите мне, умоляю. Помогите помогите помогите… Кавех с бледным лицом дочитал письмо и сел на диван, прикрывая лицо рукой. Он не плакал — не осознал еще. А когда осознал, смял письмо в руке и вскочил на ноги. — Я сейчас же найду его, — сказал он, — Идиот, ему нужно просто признаться, да кто вообще ему откажет… Блядь, надо же ему было влюбиться, — простонал архитектор. Тигнари снова посмотрел на него как на идиота. — Он в тебя влюбился, пустая ты голова, — зарычал он. Кавех замолчал. Так же молча он нацепил сапоги и вылетел из квартиры, оставив свои ключи на тумбочке. — М-да, — проводил его взглядом Тигнари. — Сайно, хорошо что я умный фенек и не довел нас до такого. Аль-Хайтам задумчиво смотрел на порванную штанину, из которой вылез стебель с молодым бутоном. Случилось это довольно неожиданно и на работе — к счастью, теперь к нему в кабинет никто не рвался и можно было расслабиться на диване, раздумывая, как бы втихаря вернуться домой и не дать Кавеху увидеть… это. Кровь уже пропитала весь сапог и нижнюю часть штанины — что тоже было неприятно, потому что липло и пахло просто отвратительно. Сладкий запах падисар смешался с металлическим запахом крови. — Бля… — только и выдохнул он. Мысль вернуться домой заполночь начала казаться ему очень правильной. Он поднялся было и сразу же припал на колено — стоило напрячь икроножную мышцу, как стебель сильно натягивал ее, не давая нормально ходить. Не успел он подняться на ноги, как дверь распахнулась и внутрь вихрем влетел растрепанный Кавех, да так и замер, глядя, как тяжело Хайтам опирается о диван и лелеет раненую ногу. — Хайтам! — закричал он и рванул к нему. Увидел падисары и кровь, засуетился. — Архонты свыше, до чего ты себя довел, обмудок… — Кави? — удивился секретарь, но не стал больше ничего спрашивать и за руку дернул его на диван. — Успокойся. — Успокойся?! — переспросил Кавех, — Успокойся, как тут успокоиться, когда у тебя из ноги пророс целый цветок, Хайтам?! — Все в порядке, — ответил тот и тоже сел на диван. — Почему ты пришел? — А… Я… — Кавех слегка растерялся, споткнулся взглядом о прорезанную ногу и сглотнул. — Ты, придурок, почему ты сразу мне не признался? — А ты готов ответить мне взаимностью? — спросил в ответ Хайтам, слегка наклонив голову. И Кавех… не смог ответить. — Я не хочу видеть твою смерть, — упрямо сказал архитектор. — А я не хочу слышать твой отказ, — усмехнулся ученый. — Пат. — Мы попробуем, — сказал Кавех. — Попробуем, Хайтам, и если не получится, то я заставлю тебя удалить эти цветы. Секретарь некоторое время смотрел на него, потом посмотрел на истекающую кровью ногу. — Хорошо, Кави, — сказал Хайтам. — Давай попробуем.

***

Спустя неделю все их попытки оказались тщетны. Спустя неделю Аль-Хайтаму сделали операцию по удалению цветов из тела. Семь дней прошло, а Великий Писец Академии лишился первой и последней возможности любить Кавеха.