By the Sea

Мальчик никогда не появляется одновременно дважды. Он не посылает никаких сигналов о своем прибытии, ни звоном колокольчика, ни плеском воды, и все же Чонсон не мог объяснить, как он всегда знал о его присутствии. Он казался легче, чем сила магнита, когда кто-то пытался свести вместе и Севера, и Юга, невидимое сопротивление было сильным и противостояло друг другу, вызывая сильную дрожь в руке держателя. Но это было не так легко, чтобы остаться незамеченным. Скорее, это было совершенное ощущение в его шее, спине и плечах, которое сказало ему что, что-то произошло рядом с ним. Впервые это чувство поразило его одинокой ночью. Мрачный туман загрязнил небо, и Чонсон не мог смотреть на звезды. Подзорная труба не была в его владении красавицей, так как его глаза видели достаточно в более ясный день. Хотя он не осознавал, что будет чувствовать себя настолько нервным физически из-за невозможности смотреть на космос, что его верхняя часть тела будет вздрагивать ни с того ни с сего, подталкиваемая ощущениями, которых он никогда не испытывал. Может быть, подумал он, передвигаясь и шаркая вокруг своей кровати, телескоп мог бы стать достойным вложением. Однако щекотание не прекращалось, не прекращалось быстрое вздрагивание, подобное прикосновению пальца по коже, а главное - его одиночество. Именно тогда его внезапно охватило желание покинуть уединение своей теплой постели. Хотя раньше он никогда не испытывал этого желания, Чонсон оделся в подходящую одежду для прохладной ночи у побережья моря и направился к песку в неизвестном направлении. Он просто чувствовал, что лекарство от его одиночества каким-то образом найдется там. Осторожно сняв обувь, Чонсон наслаждается теплом песка, подходя к воде, сияющей в лунном свете. Ночная тьма и туман, скрывающий звездный свет, означали, что он не мог оценить пейзаж, потому что не мог видеть достаточно, чтобы описать. Затем на мгновение он замирает, увидев молодую фигуру, сидевшую в равновесии и глядящую на море. Он продолжает идти с любопытством, поскольку покалывание в его теле медленно проходит, как и его предыдущее беспокойство. Он решает сопровождать его с нескольких шагов, чтобы они не были совсем рядом, но после обмена словами было бы нетрудно услышать. У мальчика были длинные черные волосы, взлохмаченные на затылке, ни одна прядь не доставала до угла плеча. Его осанка была идеальной, как и его острый нос, красиво завершающий его лицо. Под его глазами было сияние, длиной с его нос, и Чонсон задумался, было ли это естественным маслом на его лице, отражением света или мальчик просто светился. Его губы были маленькими, близко к лицу и расслаблены. Однако самой поразительной чертой был светящийся рисунок, ползущий вверх по его шее. Со стороны Чонсон мог видеть лишь несколько избранных причудливых завитков, словно серебряные лозы, вросшие в его кожу. Они были такими же великолепными, как звезды, которых ему не хватало, и он задавался вопросом, что на самом деле представляет собой существо рядом с ним. — Я считаю, что они сделаны из пыли упавших звезд. Голос у него тихий, но не настолько тихий и почти мелодичный. Чонсон ловит себя на том, что повторяет слова в своей голове, но никакое воспоминание о голосе не может соответствовать его реальности. — Он всегда был здесь? — Он ответил через мгновение, размышляя над историями, которые ему рассказывали на протяжении всей его жизни, о группе существ, принадлежащих к звездам. Мальчик поворачивается, чтобы посмотреть на Чонсона: — Сколько я живу. Он улыбается в знак признательности: — Это красиво. Мальчик с длинными волосами, неземным украшением, отпечатанным на коже, и очаровательной улыбкой протягивает руку, его пальцы сложены в обратную сторону от того, как держали бы перо, и спрашивает: — Меня зовут Чонвон. Хочешь увидеть звезды? —— С тех пор одинокими мрачными ночами, когда беспечность людей не позволяла Чонсону найти утешение в небе, они встречались на краю земли и разговаривали. Об их заботах, их страстях и их надеждах. Чонсон обнаружил, что его меланхолия никогда не прекращалась, но серебристый голос Чонвона облегчал это. Однако самая большая часть ночи была, когда Чонсон мягко взял его за руку, закрыл глаза и позволил мальчику сделать так, чтобы его веки были такими же черными, как глубокая ночь, и звезды родились перед ним тают, взрываются, брызгают и раскрывающие себя. Услышать как омывают волны, увидеть сияние звезд в его глазах и почувствовать шелковистую кожу рук Чонвона — это было восхитительно и удивительно. Каким-то образом Чонвон превратил свои одинокие ночи в ночи великой красоты, так что при первых признаках одиночества он больше не чувствовал надвигающийся на него конец света, ни боль тысячи мужчин на войне, а нарастающее детское возбуждение, внутри него. Так продолжалось до ночи, настолько безнадежной, что даже физического звонка Чонвону, ползавшему по его коже, было недостаточно, чтобы поднять его с постели. Он лежал там, в своей постели, чувствуя себя недостойным звезд. Недостоин возвышенного присутствия Чонвона. Очищая лезвие грязного ножа, он уже не чувствовал разницы между ощущением зова и болью в порезах на руке. Он презирал свои эпизоды бессмысленной печали, где он изолировался от всего живого. Он не чувствовал ни солнечных лучей, ни ночного ветра. С тяжелым сердцем он жил один в своем доме, без телескопа или Чонвона, чтобы увидеть звезды. Через несколько ночей Чонвон вернулся. Как всегда, мальчик был там, наблюдая, как волны накладываются друг на друга. Когда Чонсон сел рядом с ним, он заметил, что рисунок на шее Чонвона на мгновение сильно засветился, прежде чем вернуться к своему первоначальному блеску. Он задавался вопросом, означает ли это, что Чонвон скучал по нему так же сильно. В ту ночь они не смотрели на звезды, потому что Чонсон предпочитал смотреть на него. Он с сожалением признался мальчику, который мягко вытянул из него правду, и Чонвон дал обещание в конце их разговора. — Я сделаю так, чтобы я был здесь не только тогда, когда тебе одиноко, но и тогда, когда ты радостен. ___ — Ты позволишь мне исцелить его сегодня вечером? Чонсон на мгновение задумался над вопросом, глядя на песок: — Вы придумали способ, которым вам не придется смотреть на него? Его глаза отвернулись. — Боюсь, что нет. — Тогда нет, слишком постыдно позволять тебе видеть. Подсознательно руку, чувствуя себя неловко при мысли о ком-то столь замечательном, что его огорчает реальность его печалей. — Позорно? Ты веришь, что это было твое мнение? Вопрос был странным для Чонсона. — Ну, конечно. Я унижен своими действиями, когда что-то не так. — Это была правда. Чонвон мягко покачал головой. — Я верю, что ты обременен ими, а не стыдишься. Если бы ты показал мне, это укрепило бы его существование, а ты не чувствуешь себя готовым к тому, чтобы твое бремя стало реальностью. Он поднял голову, оглядывая море, и издал быстрый смех, недоверчиво про себя. — Тяжело, говоришь? Юмористический это не так? Подумать только, что я поранил себя из-за тяжести своего бремени, но теперь они стали им. Чонвон наклонил голову к нему за подбородок, его глаза были широко открыты и безопасны. — Я не могу притворяться, что понимаю твои рассуждения, но я хочу, чтобы ты принял мою помощь, потому что нет никого, на ком я бы предпочел использовать свои силы. Он смягчился в своей хватке, прежде чем отпустить ее, когда его мысли вырвались на свободу. — Мы не так давно знакомы. Вы еще не можете знать, достоин ли я. — Я чувствую это. — Он искренне кивнул. — Где? Он поднес руки Чонсона к сияющим узорам на его шее, сияющей и пульсирующей коже: — Вот — Он погладил ее большим пальцем, пробормотав. — Я тоже чувствую тебя там. — Должна ли ценность ощущаться, чтобы быть реальной? — Чонвон продолжил их предыдущую беседу. — Ты достоин, потому что ты — это ты, и если бы я ничего из этого не чувствовал, я бы все еще верил в твою цель, Чонсон. Его глаза блестели от слез, и мальчики несколько мгновений просто с обожанием смотрели друг на друга. — Я благодарю тебя, Чонвон, потому что я никогда раньше не слышал таких слов. Он улыбнулся ему в ответ, сдвинув брови в попытке убедить его. — Все еще впереди, если ты позволишь мне? Чонсон закатал рукав и закрыл глаза, когда позади него взорвались звезды, а прикосновение Чонвона излечило и его шрамы, и его горести одновременно.