Veux...

      — Чего вы желаете? — низкий голос щекочет правое ухо императора, а губы слегка приминают собой пушок золотистых кудрей к скуле.Треск свечей в опочивальне и аромат воска наполняют разум жаждой быть обласканным этой ночью.       — Изводите сегодня меня до исступления, мой дорогой, — он поцеловал изящные пальцы ладони, лежащей на его правом плече, — я хочу чувствовать только вас, mon serpent-tentateur. Заставьте меня потерять от вас голову.       Вот он какой. Александр I — Император и Самодержец Всероссийский, Великий князь Финляндский, Царь Польский — сейчас был просто Александром, а мужчина, что сидел за его спиной на постели и, наклонив его голову на бок, водил губами вдоль виска, был просто Наполеоном. За пределами покоев они оставляли свои ордена, почетные звания, забывали, что являются владыками держав, за которыми наблюдает весь мир. Они превращались в простых людей, желавших только любить и быть любимыми. Для Александра не было ничего дороже, чем принадлежать человеку, которому он может доверить свою душу, свои страхи, свои надежды. А Наполеон был готов принять его, голубоглазого ангела, который сейчас сладко прикрыл глаза и запрокинул голову оттого, что крепкие, но в то же время нежные пальцы ласкают линию округлой челюсти и кончик носа. Француз был в восторге от чувствительности своего возлюбленного: даже самую малую ласку он пожирал, словно ждал ее всю жизнь. Под его покровительством Александр отпускал себя, не брал ответственности за свои желания. Ведь его никто не прогонит, не обидит, не отвернется. Он мог быть собой рядом с ним. Он мог желать того, чего бы ему не позволил никто: ни супруга, ни его горячо преданный Аракчеев, ни его брат Константин.       Расстегиваются пуговицы черного мундира. Он слегка спадает с плеч, оставаясь на предплечьях. Отодвинут ворот рубашки, ему едва ли целуют за ухом и спускаются по задней части шеи туда, где начинаются плечи. Это не поцелуи, скорее это касания губ с светлому пушку на его шее. А когда кончик носа прошелся по тому месту, где сходятся лопатки, Александр поджал правую ногу к груди, сминая белое одеяло — это место очень чувствительное. Наполеон это знал как никто другой — нужно было потянуть за правильные нити, и Александр был в его власти. Француз любил править, а русский отдавал себя ему на всю ночь. И каждый удовлетворял свою жажду через этот союз двух смертых мужчин, любящих друг друга так, как воспевают величайшие гении слова своего времени.       Руки тянутся к груди, раздвигая ткань одежды. Они гладят властно, захватывают как можно больше, пальцы так и хотят сдавить кожу до синяков. Александр опустил голову на плечо другого, откидываясь назад. Спина красиво выгибается, когда горло обцеловывают, когда до носа доходит аромат темно-русых волос.       — Leon…s'il te plaît, encore, — нежно он просит по-французски, обнимая темноволосую голову одной рукой, потому что вторая гладит напряженные бедра. Тот посмотрел в лучистые глаза и, не отрывая взгляда, прижал палец к маленьким губам.       — Pas un mot de plus, — он начал расстегивать пуговицы рубашки, —je laisserai mon ange pécher comme il l'a toujours voulu.       Александра раздели по пояс. Его гладят по спине — пробегает сотня мурашек по коже. Он рвано дышит, ладони потеют от тканей, которые они сминают до боли. Блеск свечей отражается в его расширенных зрачках, он был пьян от удовольствия, доставляемого Наполеоном. В груди плещется кипяток, тело подрагивает от напряжения, но это напряжение есть самое прекрасное из чувств. Когда все натянулось до предела, осталось только разорвать то, что удерживало их. Наполеон, слегка придвинувшись из-за спины Александра, прижимает свое ухо к его груди и закрывает глаза.       —il frappe comme ça... c'est le plus beau son, c'est la chanson de notre passion, Alex…       Вот его родная душа. Александр доверил себя этому французу, полного желания владеть и утешать. Он охотно предается тому, чего желал — любви. Самой горячей, что только существует. Самой запретной, но настоящей.       —Gardez-moi jusqu'au matin, mon chéri.       Наполеон улыбается. Ему это так идет.       С пояса стягивают шёлковую белоснежную ленту. Она оказывается на шее государя. Пара тугих витков вокруг и в конце — прекрасный бант, который вяжут на торжества. Александр задышал чаще, ведь шелк давил на горло. Руки заметались на кровати, одна из них пыталась расстегнуть брюки. Но ту перехватил Наполеон и, кладя себе на щеку, гладил. Он слегка взъерошил светлые локоны и обратил голову Александра к своим серым глазам.       — Je le ferai moi-même. Détends-toi, — без всякого раздражения или неприязни он сказал, плавно переходя на "ты".       Его глаза были омутом того самого тепла, которого он искал всю жизнь. Судьба обещала ему быть именно с этим человеком. Даже среди его окружения, где никто не считался с его идеями, было то место, где ему всегда были рады. Ему прощали, его жалели, с ним ласкались, как с маленьким ребёнком, ему давали той страсти, которой он хотел. Такое легкомыслие никого не устраивало, кроме Наполеона. За масками императора, непревзойденного дипломата, человека, за действиями которого все следят, был бескрайне одинокий Александр, на которого была возложена такая ноша. Украшение российского трона, которым любуются издалека и боятся подойти ближе. А Наполеон не испугался. Александр разжег в нем безумный интерес, и вот к чему это привело — он рядом с ним в одной постели.       Рука Александра, лежащая на щеке Наполеона, прошлась по русым прядям, уложенных на висках, и сам опустился всем телом на кровать, оставляя ноги свисать.       Под шелковый бант подлезают пальцы и оттягивают — голубые глаза захлопнулись, сопения сдерживать невозможно. Пока губы целуют нос, лоб, виски, вторая рука спускается, чтобы расстегнуть только одну из пуговиц. Русский резко толкнулся, выгибаясь и поджимая ногу к груди. Ладонь щекотала пока одетый низ живота, возвышение лобковой кости, немножко давила в области паха. Александр рвано промычал, сжимая свои маленькие губы до побеления. Жар ударил в голову, да так, что закатились глаза к потолку.       — Enlève-les, s'il te plaît, — взмолился он. Наполеон крепко прижал ладонь к члену и так же с давлением провел снизу вверх. Ноги Александра дрогнули в воздухе под его стон, — Ah, Leon…!       — Demande donc que je ne puisse pas te refuser, — чтож, он сам просил, чтобы его изводили.       Александр умел убеждать. Не стыдясь своих действий, он, ставя ступни на край кровати, так широко раздвинул ноги, чуть не до треска ткани, и красиво выгнулся в спине, разложив руки на постели. И, конечно, то, чем он покорял всех при дворе — его взгляд, внешне похожий на невинный, словно детский. Но внутри этих глаз горело желание: "Возьми меня". Лежа беззащитной добычей, он дразнил Наполеона свое открытостью, заставляя своего хищинка накинуться. Александр наклонил голову к груди, слегка улыбаясь.       — Vous ne voulez pas de moi? — с некой грустью он сказал, кладя свою ладонь тому на колено, — Je suis tellement excité que quelques mouvements me séparent du pic de plaisir. S'il te plaît, chéri, caresse-moi où tu veux. Donnez - moi un doux orgasme.       Как он может отказать этому ангелу? О, как он любил его такого: раскрепощенного, смелого, заводящего до восторга. Его прекрасный ангел Александр, желания тела которого порочней самого дьявола.       — Je t'adore, Alex! — прошептал он тому на ухо.       Брюки слетели на пол, Александр остался только в белоснежных гетрах. Так хорошо оттого, что горячее тело выгибается на постели, что он не может сдержать улыбки. Его руки неосознанно гладят бедра, и государь не может не удовлетворенно выдохнуть и не прикрыть сладко глаза.       —Je me sens bien, Leon. Le corps demande vos caresses.       — Et je crois savoir où il a le plus envie…, — Наполеон опустил руку на член Александра, медленно водя по нему ладонью. Такой скользкий, чувствительный,так давно хочет, чтобы его потрогали, что даже подергивается в предвкушении.       Александр сладко выдохнул, прикусывая указательный палец правой руки. Светлые брови свелись к центру переносицы. Обе Наполеон поцеловал, одаривая теплом каждый золотистый волосок. Стук сердца отдавал русскому прямо в голову, дышать стало еще тяжелее.       — s'il te plaît, ne fais pas taire tes gémissements, — он повернул голову Александра к себе, обнимая за красную щеку, — ça m'excite.       Аккуратный поцелуй в нижнюю губу, без дикарств и лобызаний языка. Александр такое не любил, ему было по душе сухие касания губ к его собственным.       Тело пробила крупная, тягучая дрожь — головку его члена так мягко сжали, поглаживая большим пальцем, что в ушах громко зазвенело. Так хорошо, так приятно — в глазах яркий блеск, словно от яркого Солнца, танцующего в окнах Концертного зала Зимнего дворца. А стоны Александра такие певучие, что все величайшие музыкальные композиции — тихий ропот.       — mon ange voilé. Plus haut.       Его ласкают грубее, Александр ворочается на кровати. Невыносимо жарко, развратно, насколько это возможно. Но ему не совестно. Не совестно, когда Наполеон доводит его до края, когда касания к члену доставляют боль, пробивающую голову. Когда осталось совсем немного, чтобы ощутить то самое наслаждение, ради которого можно бесконечно грешить. Его уши приятно покалывает — он на грани. Он уже готов отдаться удовольствию.       — Ah, Leon…!       — je t'aime, Sasha.             Его крик был самым громким из всех, что он слышал. Вот то удовольствие, которого ждал Александр. Тот оргазм, который накрывает с головой, от которого хочется просто онеметь. Его тело так красиво изогнулось, что Наполеон желал бы запечатлеть своего ангела в мраморе. Тот момент, когда Александр прекрасней всего. В пике своего блаженства. Таким дано его видеть только Наполеону.       По груди стекали капельки спермы.Их так мало, но они блестели в лучах свечей, как брызги шампанского. Голубые глаза устало прикрыты, мокрые кудри были спутаны. На губах — мягкая улыбка.       — Тебе было хорошо?       — Мне было лучше, чем когда-либо, — он повернул свою голову в сторону Наполеона, поднимая свои глаза на его лицо.       Не существовало слов, которые донесли бы до него, как Александр был счастлив. В его душе расцвели мир и гармония — то, чего ему так не хватало. Просто лежать в развалку с любимым мужчиной — та роскошь, которой наградила его судьба. За стенами его покоев шла светская жизнь, за которую люди готовы были убивать, высшие чины государства прожигали свою жизнь. А он обнимал француза, щекоча своим носом нос другого.       — Я безумно люблю тебя, Леон.       Со стороны западного фасада дворца поднималось Солнце, разрезая небо малиновыми лучами. Засыпая, Александр ощущал губы на своей щеке. Так хорошо.