Бесит

Ольга Васильевна хорошая, умная, светлая. Помнит всего Пушкина, про Ласточкино гнездо рассказывает так вдохновенно, будто он там местную графиню не ёб. — Ямб, Ваня, — говорит она, дождавшись, когда класс прогогочется. Киса респектнул бы ей за умение держать лицо, если бы она знала, что такое пацанский респект. Киса смотрит на нее урок за уроком — как можно было такую обмануть, обидеть и бросить — и ненавидит Рауля. Он хуйло обрыганное — это эпитет. Он залупа ходячая — это метафора или метонимия? Он мудак конченный — это просто обзывательство или с элементами гиперболы? Своим домашним заданием и рвением к предмету Киса доволен минут пятнадцать, потом все-таки садится переделывать. Хотя узнать правильный ответ — метафора или метонимия — очень хочется. Переломный момент случается весной в десятом. Они с Хэнком дрейфуют от похмелья в сторону новой тусы через парк, а она там своего пиздюка выгуливает, птичек ему показывает. Киса вроде и знал, что он есть, но до последнего не верил. Хэнк, сразу после «Здрасьте», начинает выдаивать из себя что-то типа: «А нет ли у Толстого что покороче почитать, очень нравится, но много». А Киса как встал напротив пиздюка, так и стоит, будто в зеркало пялится. Шмотки такие же, как у маленького Вани были. Комбез этот пухлый, в котором хоть из окна выпадай — как мячик подпрыгнешь, ничего не сломав. Кажется, мама его вещи раздаривает, пока он не видит. Надо игрушки проверить, а лучше — сразу отжать что там пацан за спину прячет, ибо нехуй Кисино детство другим детям отдавать. Оно было местами не очень. И тут до Кисы доходит, что у пацана свое такое же, с чужих антресолей доставать не надо. И вопросы те же про папу, и та же жопа на линейках первого сентября. У всех родители парные, Хенкина вон в четыре руки тискают и напутствуют, а он с одной мамой стоит, ущербный, гладиолусы эти ебучие удержать пытается. — Пиздец... — шепчет Киса за пацана, потому что тот сам еще не может. Хэнк прекращает болтать и начинает пялиться на него. Лилёк смотрит в ужасе. А Кисе похую теперь на ее чувства. Теперь пиздюк главный. Он тут страдает больше всех, Киса знает. Мысль о вселенском механизме производства пиздюков-безотцовщин его теперь не отпускает. Он пытается разобраться, кто каждый раз жмет на кнопку и запускает процесс, в конце которого из-под юбки вылетает одинокий, ненужный как минимум половине человечества пацан. Тетка однажды сказала, что Ваня — мальчик нежный и тонко чувствующий. Она с придурью, и все ее слова нужно делить на два. Киса так и сделал. «Нежный» пошел на хуй, «тонко чувствующий» остался. К тому же тут Киса был с нею согласен. Он действительно очень болезненно воспринимал все вокруг, от прихода и сквозняка до гнилого нутра каждого встречного и поперечного. И вот теперь Киса тонко чувствует, что не одни мужики козлы и кидалы. Все эти матери, нынешние и будущие, даже его собственная, как бы он ее ни любил, тоже участвуют в производстве несчастных Вань. А потом на одной вечеринке Киса слишком удачно смешивает все со всем. Пристегивается к девкам на перекуре и не может не слышать, как они обсуждают, кто им нравится. Одна упоминает Локона и что вот с ним трахаться отлично. И только слово вылетает на воздух, из него тут же, как из пузыря, вываливается пацан с очень грустным крысиным лицом, сидит в полуметре от компашки и ноет, где его папа, кто его папа. Киса его не утешает, этим пацану не поможешь, он точно знает, кому надо мозг полоскать. Он вцепляется в одноклассницу, начиная на пределе своего красноречия доказывать ей, что Локон — говно. Она смеется в голос и говорит, что Киса завидует. Киса не согласен, но сквозь женский смех на шесть разных голосов он свое несогласие пропихнуть не может. Только пыхтит и размахивает руками. Проплывающая мимо Рита спрашивает, а с кем трахаться-то, с тобой, что ли. А он не хочет и не будет теперь! Через пару недель он про каждую знает, на кого она уже повелась. В классе находиться невозможно. Все бесят. У каждой парты играет в куличики или машинки грустный пацан. Киса сидит тихо-тихо, потому что, стоит ему пошевелиться или рюкзаком пошуршать, они все одновременно начинают на него пялиться, уверенные, что он знает, где папу искать или как их сиротскую грусть утолить. В рюкзаке у Кисы шуршат презервативы. Он иногда зависает где-то в собственных мыслях и принимается его когтить: это и успокаивает, и бесит одновременно. Баланс. Презиков у него там штук двадцать. Перед каждой новой тусой, набирая у Гендоса рекреационных доз, он просит еще и гондон по-братски. Он мог бы купить, но почему-то выклянчить — особый кайф. Гендос всегда вручает шуршалку торжественно и с уважением: молодец, не просто ебешься, но и порядок блюдешь! Киса бы блюл-блёл-блядь! Если бы тусовки не превратились в детсадовский рейв. Пиздюки продолжают преследовать одноклассниц, он ищет пришлых девчонок, про предпочтения которых ничего не будет знать заранее. Находит симпотную, притирается к ней с вопросом, кто из парней тут самый годный. Она шарит по толпе глазами и выдает: «Вон тот, в камуфле», — и указывает на Хэнка. Киса съебывает стремительно, чтобы не видеть, как рядом с ней вылупляется пухлощекий блондинистый пацан. Бесит. Хэнк бесит больше всех, кстати. Потому что весь этот хтонический ужас Кисиной жизни он игнорирует и вообще хочет одной несчастной матери заделать второго несчастного пацана. На уроках бесит, на базе бесит, даже на мопеде его, когда едет у него же за спиной, — бесит. Это настолько сильное чувство, что для него мало одного обычного Хэнка. Киса представляет его девушкой и бесится уже на нее. Наверняка тоже в какого-то козла втюрилась бы. Интересно, в какого. Жалко, не узнать. Хотя почему же... — Хэнк, Хэнк, — Киса плюхается к нему на диван и доверительно орет в ухо, Мела на базе еще нет, у него после уроков факультатив по сортирной поэзии. — Чего? — Хэнк ковыряет какую-то шароебину, которую нужно вставить в мотик, чтобы он что-то там... поехал, наверное. — Вот представь. Если бы ты был девчонкой, ты бы тоже в какого-то мудака типа Рауля вкрашнулся? — вопрос продуманный и с подвохом, можно ответить односложно, как Хэнк обычно и делает. Или на хуй послать, потому что это именно Рауль. Но происходит страшное. Он задумывается. Они еще пару лет назад это выяснили, сформулировали и обсмеяли. Борис Хенкин задумывается только один раз в неделю, но так глубоко и основательно, что в результате контрольную по матеше на пять пишет или решается попросить отца не кошмарить Кису. И вот сейчас тот самый Киса, однажды не кошмаренный ментовской жабой в течение целой недели, со своим тупым вопросом попал в начало нового мыслительного цикла. Хэнк отводит глаза от шароебины и погружается в дебри своего жуткого тихушного сознания. Бесит, как же он пиздец бесит! Его спросишь о важном, сколько бутылок брать и когда отец вернется, и он ответит: «Угу». А тут в шутку приебешься с вопросом, дал бы он Раулю или нет, а он начинает взвешивать все за и против. Реально головой туда-сюда мотает и прикидывает. Киса колотит его в плечо, чтобы остановить этот процесс. Хэнк пытается отползти, недовольно шипит, разворачивается и очень серьезно, как только он умеет, говорит: — В тебя бы вкрашнулся! По самое. И страдал бы всю жизнь. И смотрит не в глаза, а ниже, на губы. А они сейчас у Кисы открылись для яростного «ААААААА!», но звук из горла не дошел, в районе кадыка распался на «А. А. А.» и ебнулся в желудок. Хэнк встает резко и уходит в свой рабочий угол, стучит там чем-то. Хорошо ему, надумался на неделю вперед. Киса так и сидит, готовый на «ААААААА!», но ничего из него по-прежнему не выходит. Не бесит. Тут что-то другое, сложнее, то ли метафора, то ли метонимия.