Цена заточения (и тахикардии у хмурых драконов)

tartalo music — journey through the highlands

      «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был некий и безмерно великий Король. И была у Короля Королева, прекрасная и до невозможности мудрая. Король правил отлично, а Королева всегда находилась подле него — вместе они образовали прекрасный тандем: все враги боялись правителя, а в королевских интригах не было равных супруге его. Амбициозны и невероятно талантливы в том, что касается власти, они были совершенны что внешне, что внутренне: все в королевстве пророчили им такого рода наследника, что у каждого дух будет захватывать. Воля отца, красота матери, мудрость обоих родителей — юный принц бы всенепременно потряс воображение каждого, кому бы хоть раз довелось на него посмотреть...»       Тэхён, вскинув бровь, отрывает глаза от свитка пергамента и косится в сторону одного из монахов: тот стоит, грудь округлив, до невероятного гордый собой и явно ждёт похвалы.       Но есть нюанс:       — Тут что-то не сходится, — и служитель Церкви сразу тушуется, становясь напряжённым, и внимательно вслушивается в то, что ему говорит его принц. Тот, в свою очередь, указывает на чернильные строчки перед собой указательным пальцем, а затем замечает: — Мой отец — настоящий тюфяк, а маманя похожа на жабу.       — Мой принц, нельзя так писать, когда речь заходит о летописи, — шипит ему на ухо его гувернёр.       — А врать можно? — вскинув бровь, интересуется принц. — Все в королевстве видели папеньку с маменькой, сразу поймут, что здесь наврано! — и трясёт у того свитком перед лицом.       — Не наврано, Ваше Высочество, а слегка приукрашено, как того подобают приличия! — слышит в ответ.       — На мой взгляд, Сокджин, приличия — это о правде, — покачав головой, Тэхён позволяет тому забрать у себя несчастный пергамент и вручить его монаху, что предстаёт в очевидной растерянности. — Лгать — вот, что совсем неприлично.       — Говорить, что Королева похожа на жабу, Ваше Высочество, это настоящая грубость!       — Она сама о себе так говорит! — возмущается юноша.       — В кругу семьи в шутку, мой принц! — схватившись за голову, восклицает Сокджин, косясь в сторону их церковного гостя: — Не при посторонних!       Тэхён на это только и может, что глазами похлопать. А после, вздохнув, поникает плечами с неловким:       — Хорошо, так и быть. А про меня что написано?       — «И оказался прав народ честный: родился принц Ким Тэхён такой красоты небывалой и со столь острым умом...»       — Сокджин вчера назвал меня бестолочью, так что здесь тоже не совсем правда написана.       — Мой принц!       — Что? Ты назвал! Скажешь, я вру?       — Отнюдь нет, но посторонним не стоит знать, как я назвал вас в сердцах!       Тэхён, вздохнув тяжело, смотрит монаху прямо в глаза, округлив свои по-оленьи. А после, понурившись, жалуется:       — Он вчера назвал меня бестолочью. Так и сказал: «Ваше Высочество, вы какая-то бестолочь».       — Как же вы провинились, что ваш гувернёр нарёк вас таким неподобающим словом? — участливо задаёт церковный служитель встречный вопрос, отвлекаясь от чтения летописи.       — Перепутал стороны света, — признаётся принц нехотя.       Монах замирает, и уж как-то слишком отчётливо на его румяном лице проступает мыслишка, что строчку об остром уме можно и вычеркнуть.       — Даже не вздумай, — предостерегает Тэхён. — Если уж начал врать в своей писанине, то ври до конца.       Монах, сбитый с толку, кивает в неловкости. А юный принц, покачав головой, отпускает его восвояси.       ...В некотором царстве, в некотором государстве жил-был некий Король, который, по сути своей, толком не правил, предпочитая вино королевским делам, а распутниц — верной супруге. Был Король пьяницей, любил член совать всюду, куда только совалось, а Королева молчала, ведь не положено женщине говорить что-то против воли правителя. Посему правила самостоятельно, пока муж её развлекаться изволил и думал лишь о балах и попойках.       В постель они, как говорят, один только раз как-то легли, и было то довольно давно — аж двадцать лет успело кануть с тех пор. Юный принц число точно знает: уж разменял свои девятнадцать, и совсем-совсем скоро предстоит ему искать себе молодую принцессу, которая соизволит стать уже его Королевой.       Но то сложно: принц и сам далеко не подарок. До дражайшего папеньки он не дотягивает, но с самого детства был сброшен на гувернёров, которые его всему обучали: с матерью виделся поскольку-постольку и какой-либо привязанности к ней совсем не испытывает. Как и она к нему, видимо, но он давно уж перестал обижаться, с возрастом крепко задумавшись: а смог бы он полюбить не столь желанного отпрыска, зачатого от человека, который во главу всего ставит шлюх?       Что, в общем-то, не помешало ему вырасти весьма своенравным в определённых кругах. Отнюдь не капризным: принц Тэхён никогда не капризничал, даже научился руками работать, к ужасу всех обитателей королевского Замка — и подковать себе лошадь способен, и дров наколоть. С мечом обращается просто прекрасно: тренировался годами, в турнирах участвует, где почти всегда победитель — сбить принца с коня удалось только раз, но то история долгая.       Пусть интересная, однако в летописи такое вам ни за что не пропишут. А Тэхён, вот, расскажет, потому что ему за тот проигрыш совершенно не стыдно. Отчасти он им даже горд, что удивительно, потому что — как так? Кем надо быть, чтобы с честью рассказывать о своих поражениях?       Годков этак пару назад, когда принц уже мог зваться мужчиной и отлично постиг навык сражений, решил Король устроить турнир в честь своих именин. Собралось людей тогда — прорва, мастер над монетой едва ли не плакал, видя, какие траты терпит казна, однако говорить слова против не смел: повод был ужасно весомый.       Люди жаждали зрелищ, ждали принца верхом на его скакуне, делали ставки: разного рода бойцы собрались тогда — и именитые рыцари, и жрецы решили попытать своё счастье, и даже кочевники. Турнир был наполнен вином и весельем, люди сходили с ума. Тэхён выбивал людей из седла один за другим, пока не настал последний этап.       Тот день остался плотной отметиной у него на душе — но вовсе не из-за какой-либо горечи, а потому, что стал знаменательным. Он знал о своём оппоненте до бескрайнего мало: высок, мускулист и могуч, как гора — тот щеголял в чёрных доспехах, ездил на вороном жеребце и забрала не поднимал. Кочевник-наёмник без роду и знатного имени, Чонгуком представился, а голос у него был молодой — лица же никто не видал. Тот факт, что он дошёл до финала, уже был своего рода знаком: обошёл даже сира Вонхо, который не уступает в комплекции.       Тэхён вылетел из седла под ропот толпы. Но не пожалел: сняв с лица шлем, сидя задницей на пыльной земле, широко улыбнулся сопернику, а после ухватился за протянутую этим Чонгуком сильную руку и встал обратно на ноги.       — Это была честь для меня — выступать против вас, Ваше Высочество, — из-за доспехов неловко склонившись в поклоне, сказал тот ему гулко из-за забрала опущенного. Высок: выше Тэхёна на голову, намного шире в плечах, словно какой-то волшебный дракон, что чудом каким-то смог стать человеком.       — А для меня была честь тебе проиграть, кочевник Чонгук, — не расстроившись ни на мгновение, ответил Тэхён, улыбаться не прекращая. — Ты был моим первым.       Незнакомец застыл на мгновение, а после откашлялся в некой неловкости и поспешил распрощаться. Король позволил ему забрала своего не поднимать, как и терпеть тяжесть доспехов при награждении за победу в турнире. Однако на пир, грядущий после всего, он не остался: собравшись, уехал на своём жеребце.       И более Тэхён его не видал. Но история вышла довольно занятная, наглядно ему показавшая: предела действительно нет совершенству.       Однако таких соперников, каким был тот парень, Чонгук, он больше и не встречал. И может быть, именно это причина, по которой он принял решение поучаствовать в одной авантюре — старой как мир, но достаточно действенной. О чём прямо здесь и сейчас Сокджину и сообщает — аккурат при монахе, приводя гувернёра в неистовый ужас.       Жениться он, конечно же, даже не думает, однако же ничто не мешает спасти прекрасную даму из лап очередного дракона и — кто знает? — быть может, повстречать на своём пути ту преграду, которую обойти будет сложнее, нежели пьяниц на очередном турнире в честь именин чёрт знает кого. За такое и жизнь не страшно отдать.       Кто-то обязательно скажет, что эта затея ужасна. Кто-то — добавит, что только душевнобольной будет согласен отдать свою жизнь за какой-то там идеал.       Однако же как там было-то в начале верной версии истории жизни королевской семьи? «Принц и сам далеко не подарок»?       Это именно то, что имелось в виду.       Или же нет.

***

      — Скажи мне вот что, — тянет Тэхён, устало подперев щёку рукой. — Вот тебе действительно хочется тратить на меня своё время? Чего ты ждёшь? Выкупа? Или того, что за мной придёт принц? Тогда у меня для тебя хреновая новость: принц — это я, и это я должен был спасти прекрасную леди, за мной никто не придёт! Видишь, да? От меня толку нет! Как насчёт того, чтобы признать свой провал и отпустить меня восвояси?       Возможно, многие мифы действительно таковыми являются, Его Высочество точно не знает, однако же та ситуация, в которой он пребывает уже какое-то время, кардинально отлична от всего, что он слышал до этого. Начнём с того, что после того, как он под возглас толпы, шок маменьки с папенькой и искренние слёзы гувернёра Сокджина отправился в свой долгий путь, то действительно собрал множество сплетен по Королевству. Кабаки и таверны стали этакой вотчиной принца — и вовсе не потому, что он весьма любит выпить (хотя, стоит признаться, глупо было бы отрицать столь очевидное), но также и из-за того, что места такого характера являются настоящим оплотом для каждого, кто находится на тропе приключений. Оттуда-то он и узнал, что, мол, на Западе действительно появился дракон: обосновался в старом разрушенном замке, бесстыдник, и крадёт себе прекрасных девиц. Ни одна не вернулась, сожрал, очевидно, всю округу на уши поднял — никто не рискует к нему в замок лишний раз сунуться, и именно это было причиной, по которой Тэхён загорелся именно этим драконом, а не каким-то ещё.       (Будто другого дракона найти было раз плюнуть, ага).       Нет ничего лучше для него как для Короля в будущем, чем спасти целую землю от страшнейшего демона, обезопасить народ и стать достоянием, героем баллад и легенд!       Поправка: не стал. И вот теперь сидит в башне этого замка уже третий день, и не совсем понимает, где просчитался.       Вопросов, на самом-то деле, не так уж и много. Первый, и самый волнующий: а где здесь, собсна, дракон? Потому что ни рёва, ни грохота мощных шагов он за всё это время не слышал. Даже пламя не видел! А тот хмурый огромный детина, который и дал ему по башке, лишив всех чувств и сознания, когда Тэхён сунулся на территорию замка пленил его вероломно после долгого боя, на такового не тянет. Он даже не разговаривает, а вы в Тэхёне не сомневайтесь: он за эти часы столько раз пытался его уболтать, что со счёту сбился!       Да вот только любой вопрос принца остаётся проигнорированным: парень без тени улыбки на красивом, вообще-то, лице, молча заходит к нему в просторную башню, забирает утку и посуду (без тени брезгливости, к слову), приносит на чистой — еду, и когда Тэхён просит воды, то и попить соответственно.       Пару раз Тэхён рискует бежать напролом, но его конвоир берёт того за шкирку, будто котёнка, и побег не выходит. Даже когда принц возмущённо пинает его, тому будто бы всё равно: стоит, смотрит лишь на него, вскинув чёрную бровь, и ничего не говорит всё ещё.       На третий день Тэхён в лучших традициях сказок сооружает канат из одеяла и многочисленных простыней, справедливо решив, что полёт из окна башни дракона (пусть дракона здесь и не оказалось) — это тоже своего рода подвиг. И вот здесь лёд, наконец-таки, трогается, потому что детина появляется ровно в тот самый момент, когда Его Высочество уже высовывает в окно первую ногу, крепко закрепив канат на ножке кровати. За руку хватает, дёргает внутрь, а после — привязывает к кровати всё теми же простынями, будто бы буйного, и уходит на какое-то время. Тэхён не расстраивается: его приключение только лишь началось, не такое великое, как можно было подумать, но всё-таки это оно, так что такие повороты судьбы он принимает как должное. Сегодня поймали, связали, но ничего! Он обязательно выпутается и попробует завтра!       Или же не попробует, потому что к вечеру этот угрюмый огромный тюфяк возвращается в башню с большими железными прутьями. Принц, конечно, во многом дурак, но не глупец как таковой: сразу смекает, что это на окна, но задаётся вопросом — а как он их, собственно, крепить собирается?       И фактически сразу ответ на свой вопрос получает: детина, подойдя с прутом к окну, неожиданно дует аккурат на него — а изо рта вместо воздуха пламя срывается, тот накаляя! А дальше, словно по маслу: прутья лихо крепятся один за другим чужой сильной рукой — Тэхён, к кровати привязанный, только и может, что ахать, глядя на то, как умело и ловко тот справляется со столь ёмкой задачей в доли минут.       А затем понимает, пусть и слегка запоздало — в тот самый момент, когда житель этого замка подходит к кровати, чтобы его развязать:       — Так ты дракон-то и есть! Перевёртыш! Как вас там... оборотень!       Руки большие враз замирают — угрюмец поднимает взгляд чёрных глаз на столь ценного пленника, а затем, вздохнув, отвечает:       — С соображалкой у тебя, кажется, туго. Для драк её не нужно использовать, видимо. Как и для правления своим королевством, — последнее он бормочет едва-едва слышно, но принц всегда славился слухом так же, как и славился норовом — оскорбления он не может стерпеть, а посему пинает дракона свободной ногой с возмущением:       — Не от тебя, людоед, мне слышать об уме да о нравственности! — а сам краем сознания крепко задумывается: уж больно голос знакомый, да не может понять, где он его ранее слышал.       — О нравственности я ничего не сказал, тут уж додумал ты сам, — и Тэхён видит улыбку, едва-едва видную, на чужих полных губах. А затем та скрывается: подняв лицо и отвлекаясь от процесса развязывания, дракон уточняет: — Подожди-ка... ты назвал меня людоедом?       — Им и назвал! — фыркает принц, вырывая последнюю конечность из пут и мгновенно подскакивая. — Заселился сюда без спросу! Девиц крадёшь! Жрёшь! Как тебя ещё звать?!       Защититься от оборотня ему всё-таки нечем: своих меча, щита и коня он с самого первого дня не видал. Посему хватает подсвечник и выставляет тот перед собой.       — Краду?.. — его конвоир аж моргает осоловело от таких громких речей. — Жру?.. Я?.. — и вид у него настолько растерянный, что Тэхён, чувствуя себя в театре абсурда, опускает подсвечник и чешет в неловкости черноволосый затылок:       — Ну... да. Ты. Крадёшь девиц. Ну и жрёшь их на ужин. Или же на обед. Хотя и на завтрак, может быть, тоже.       — Я, так-то, не завтракаю, — почему-то уточняет дракон.       — Плохо, — почему-то осуждает Тэхён такую привычку.       — Знаю, но не могу заставить себя есть по утрам, — вздыхает сокрушительно тот, кто его, на секунду, вероломно пленил в этом полуразрушенном замке. — Аж тошнота к горлу, понимаешь, Ваше Высочество?       — Понимаю, как не понять-то, — принц серьёзно кивает. — Но завтракать важно. Завтрак задаёт тон всему дню!       — Ты так полагаешь?..       — Так говорит королевский повар, а он явно не будет брехать... Нет, ты подожди! — и Тэхён снова поднимает подсвечник: — Мы отвлеклись от того, что ты жрёшь местных девиц!       — Да никогда я не ел человечины! — поднимает дракон руки в примирительном жесте. — Честное слово!       — Поклянись! — и принц в его сторону подсвечником тыкает.       — Клянусь! — от всего сердца говорит ему оборотень.       — Мамой клянись!       — Мамой клянусь!       — Ладно, смотри мне, — бормочет Тэхён, а сам про себя лишь вздыхает: подвиг явно у него не удался — дракон попался какой-то дурацкий и скучный. Девиц не жрёт ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин. Боже, он даже не завтракает! Но есть всё же один не разъяснённый вопрос между ними, и потому принц, почесав затылок в неловкости, решает его прояснить: — А меня зачем похитил тогда?       И неожиданно дракон удивляет. Смущённо откашлявшись, густо краснеет, а после отводит глаза, чтобы буркнуть:       — Красивый ты.       Вот те на!

***

      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был некий Дракон, который, по сути своей, толком не выполнял все предписания, предпочитая искусство кровавым делам, а путешествия — оседлому образу жизни. Был Дракон скромным, достаточно робким и чутким, любил странствовать в поисках музы, а другие драконы молчали, ведь что дурню-то стараться правила в башку-то закладывать, если всё по итогу переиначит и по-своему сделает. Посему так и сложилось: все драконы вели себя, как подобает, а к дракону Чонгуку относились весьма снисходительно — в стае не без белой вороны, как говорят, и не без урода в семье.       Старшие во время масштабных слётов по праздникам ещё пытались его учить уму-разуму, всё приговаривая что-нибудь про молодёжь несуразную да пламенем фукая на факт того, что Чонгук больше времени в облике человека проводит, нежели в своей истинной форме. Но когда Чонгук кого-нибудь слушал? Пока Намджун хвастался тем, что за год семьдесят деревень сжечь умудрился, он всё про картины рассказывал; пока Чимин делился количеством умерших от его когтей рыцарей, тот объяснял разницу между разным видом холстов; пока Юнги демонстрировал горы из золота, которые имеет честь сторожить, Чонгук с восторгом делился новыми кисточками.       И даже брат старший, известный своей кровожадностью, что лет пятьдесят назад со стоном промолвил что-то там о позоре семьи, не смог обуздать романтика в младшем, да так и махнул лапой когтистой, а потом пошёл к Юнги в пещеру чай пить. Чаепитие, однако же, растянулось годков этак на сорок, а потом каждый из них деликатно не вдавался в подробности. Но Хосок — братец Чонгука-то — это аргументировал тем, что даже самым кровожадным драконам порой нужно передохнуть от тирании людишек, осемениться... — «Простите, оговорился!» — остепениться и позволить смениться парочке поколений или вроде того.       Чонгуку тогда показалось, что его где-то наёбывают. Однако в подробности он не вдавался — то себе дороже, зная Хосока, и продолжил своё путешествие, ища вдохновения по королевствам, учась военному делу и оттачивая навык владения разного вида оружием. Коней под себя искать всегда тяжко было: любой дракон, даже если он в форме людской, всегда росточком будет повыше простых людей головы этак на две (исключением из всех, пожалуй, только Юнги с Чимином являются — что в форме драконов они мелковаты, что в человеческой, зато желчи с язвительностью в каждом есть на небольшую стаю драконов). В плечах пошире будут раза так в полтора, а про вес и говорить даже не стоит — если на хлипкую лошадёнку-то сесть, можно ту пополам поломать, а Чонгук любит всё живое вокруг, паучков спасает и котиков, поэтому часто пешком путешествует, когда кони стареют и уже не могут держать его тушу.       Людям вокруг он внушает всегда слегка опасения: слишком огромный, мрачный, как говорят — себе на уме. Оно и понятно: даже за столько канувших лет Чонгук, будучи художником и откровенным романтиком, так и не смог научиться говорить с окружающими. Даже с драконами.       А ещё всегда был жутко стеснительным, так что сам до сих пор в шоке с того, что решился вдохновения ради принять в рыцарском турнире участие. Побеждать оказалось проще простого, уж с его-то комплекцией и, конечно же, навыками.       А затем финал наступил, и он из седла выбил знаменитого принца. К своему, наверное, ужасу: разве можно-то принцев из седла выбивать? Однако тот не обиделся: ещё сидя на пыльной земле, снял свой шлем и одарил Чонгука такой прекрасной улыбкой, что у того остановился весь мир. Солнечной её было крайне сложно назвать: по ощущениям, все боги мира взялись разом за руки и начали плясать вокруг звёзд самые буйные танцы, что отозвались в сердце Чонгука в тот самый миг. Чувство такое для дракона было до ужаса новым: ранее интересовали его только рисунки да путешествия, а к людям он в романтическом смысле всегда был равнодушен. А тут из седла выбил прекрасного юношу, так тот улыбкой в ответ из него выбил душу.       — Это была честь для меня — выступать против вас, Ваше Высочество, — из-за доспехов неловко склонившись в поклоне, сказал принцу Чонгук достаточно гулко из-за забрала опущенного. А ещё — смущаясь отчаянно: тот только что позволил ему коснуться себя с целью помочь встать обратно на ноги, и даже такого касания оказалось достаточно, чтоб сердце пронзило навылет стрелой.       — А для меня была честь тебе проиграть, кочевник Чонгук, — не расстроившись ни на мгновение, ответил Тэхён, улыбаться не прекращая. — Ты был моим первым.       Ужасная фраза, которую Чонгук пронёс сквозь лета, не забыв ни на секунду: каждый раз, вспоминая её, он алеет щеками, и — что греха таить — именно это он всегда вспоминал в моменты эмоционального буйства и разгула фантазии.       Целый год Чонгук посвятил попыткам успокоить свои буйные новые мысли о юноше с невероятной улыбкой и глазами прекрасными. Целый год Чонгук мучился от постыдных снов, а мысли жалили голову острым желанием встретиться вновь. Целый год Чонгук не находил себе места, потеряв всё вдохновение, и только и мог, что рисовать образ прекрасного принца.       А потом сделал ошибку.       Нет, не дал тому по башке и не пленил в башне замка — это случится чуть позже и по чистой случайности. Ошибка заключалась непосредственно в том, что со своей тяжестью в сердце Чонгук почему-то решил обратиться к Юнги. Как он рассудил в тот момент: в конце концов, если эта желчная ящерица, что всю свою жизнь, словно сорока, собирает блестяшки, смогла приструнить его буйноголового старшего брата и даже пьёт по сорок лет с оным чай, а не ром, то это говорит очень о многом. Например, вот, о том, что Чонгук всё ещё ощущает себя откровенно наёбанным ситуацией с чаем, но это дело десятое, потому что Хосок, что в детстве учился летать с невысокого холмика, вырос в настоящую кошмарную тварь, а приструнить такую никто не способен. Кроме всё той же старухи-процентщицы, топором б его голову.       Юнги он нашёл достаточно быстро: алчный чешуйчатый всегда находится ровно всё в той же пещере на огромной горе, состоящей из золота и самых разных блестяшек. А в тот временной промежуток нашёлся ещё и очень счастливым, а также довольно свесившим лапы и хвост по бокам своих невероятных богатств, благодушно перебирающим пятками и внимательно слушающим звон миллионов монет.       — Слышишь? — задал он вошедшему в человеческой форме Чонгуку вопрос вместо приветствия. Вопрос, что звучал тихонько, восторженно. Чонгук не был уверен, что ему нужно слышать, и поэтому просто вылупился на огромный трон из драгоценных камней, решив про себя, что его происхождением интересоваться не будет. — Звук счастья, — и Юнги ударил пяточкой по горе посильнее. По меркам драконов он действительно маленький, в длину не больше трёх вставших хвост в хвост лошадей, но зато по его личным меркам — самый счастливый. По меркам Чонгука — самый ушлый и хитрый, и надобно б ему быть не драконом, а крысой.       — Я думал, звук счастья — это когда ты слышишь голоса своих близких спустя множество лет, — начал было Чонгук, однако Юнги, резко и шустро сев на горе, его перебил недовольно и даже как-то сварливо:       — Нет в мире счастья больше, чем деньги!       — ...но вот слышу твой и осознаю, как же сильно я ошибался, — закончил Чонгук, вздохнув и покачав головой.       — Так вали, куда шёл, — совсем не обиделся владелец пещеры, но выглядел достаточно самодовольно, чтобы гость раскусил: Юнги уже понял, что Чонгук понял, что Юнги понял, что Чонгук пришёл за советом. И что также Юнги уже осознал, что Чонгук осознал, что Юнги осознал, что Чонгук уже тысячу раз об этом успел пожалеть.       Между ними повисло молчание. А затем, вздохнув глубоко, драконий романтик поведал историю своих мук душевных, мыслей метаний, терзаний рассудочных. Говорил долго и с чувством, в процессе рассказа аж на трон тот самый присел, а Юнги так заслушался, что даже не стал возражать и незаметно для гостя перекинулся в форму людскую. Так что Чонгук весьма удивился, когда, поставив точку в истории своих сердечных страданий, голову поднял и увидал на месте небольшого дракона с чешуёй тёмно-синей молодого темноволосого юношу с широкими скулами и отпечатком задумчивости на умном лице. Юнги подозрительно вертел в пальцах большой нож с золотой рукоятью, и в какой-то момент его гостю внезапно почудилось, что лезвие имело все шансы застрять у него между глаз.       С Юнги сталось бы. Ходил слушок по драконьему миру: мол, когда они с Хосоком пили свой чай (не тот, что на сорок лет затянулся, а предыдущий — тот был быстрым и как-то набегом, всего-то на двадцать), один из страшнейших ящеров совершил ошибку какую-то, так мелкий синий дракончик гнал боевого гиганта, что ночи чернее, аж через три королевства. Очевидцы в небе пламя видали и то, как же отчаянно Хосок улепётывал: уж чего, а огня в тщедушной грудке старухи-процентщицы оказалось достаточно. От гнева, видать. Намджун ещё про недотрах пошутил, однако в Чонгуке всегда было слишком много наивности, чтобы верить байке про чай.       (В этой истории его определённо где-то наёбывают уже с пару веков, это отчётливо чувствуется. Но он всё никак не может понять, где же именно).       Молчали Чонгук с Юнги долго. Юнги вертел нож всё с тем же задумчивым видом, Чонгук так же нервничал. А потом скряга откинул тот в сторону, посмотрел товарищу младшему прямо в глаза и, плечами пожав, заявил будничным тоном:       — Ну так спизди его.       — Как спиздить? — моргнул на это Чонгук.       — Как-как... — вздохнув, покачал тот головой. — Берёшь и воруешь. Его никто спасать не придёт: он ж не принцесса. Будет твоим, пока не помрёт. Или пока не помрёте вы оба, знаешь же правило это о том, что если дракон влюбится в смертного, то и сам смертным становится. У меня так помер мой батя.       — Мне жаль, — сочувственно ответил Чонгук, а Юнги, бровь вскинув, только плечами пожал:       — Да вообще похую. Помер и помер. Вроде, даже был счастлив. Ты тоже будешь — вы в чём-то похожи.       — И в чём же?       — Тягой к херне всякой возвышенной. Не по-драконьи это всё дело, конечно.       — А что по-драконьи тогда?       Вместо ответа Юнги обнял гору из золота, на которой сидел, и Чонгуку осталось лишь глаза закатить, а после — заметить:       — И всё равно: воровать нехорошо.       — Это ты сейчас мне говоришь?! — задыхаясь от гнева, воскликнул хозяин пещеры, тыкнув пальцем в трон из драгоценных камней, на который Чонгук и присел. — Воровство — тяжкий труд! Ты бы знал, сколько он весит! Я аж вспотел!       — Драконы не могут потеть.       — Вот именно! Теперь ты понимаешь, как он тяжёл! — драматично откинувшись спиной на гору из золота, ответил Юнги. В тишине грустно зазвенели монетки.       — И всё-таки: нельзя так взять — и принца пленить, если он не хочет того. Насильно мил не будешь, правду ведь говорят. Да и не таков я по характеру. Это, скорее, в духе Хосока — воровать человека, чтобы он его полюбил.       На этом моменте Юнги резко сел и нахмурился:       — Кого это игуана эта черножопая там воровала?!       — Да никого, насколько я знаю... — растерялся Чонгук. — Просто говорю, что это на него больше похоже, чем на меня.       — А с чего ты это-то взял, раз он, варан недоделанный, не делал такого?!       — Я просто предположил!       — А ты не предполагай! А то тебя вместе с ним пущу на ремешки! И продам! А деньги в гору положу! Приумножу свой капитал!       — Слушай, — бровь вскинув, заметил Чонгук, — а ты чего завёлся-то так? В чай что подмешалось, поди?       — В какой такой чай? — моргнул Юнги в удивлении, а затем быстро хлопнул себя прямо по лбу: — Ах, в чай! Да, было дело. С бодрящими травками мы переборщили, видать.       Из пещеры Чонгук выходил с ощущением, что что-то не сходится в этой чайной истории.       Что именно — понять пока сложно.       Но его где-то наёбывают.       Определённо.       ...После разговора с Юнги Чонгук крепко задумался: терять драконье бессмертие — тяжёлая ноша, а если в один день он всё же помрёт от силы любви, Хосок окончательно прекратит сдерживаться и разворотит все королевства к чёртовой бабушке. Здесь уже никакой чай не поможет: братец всегда был известен жестокостью и отвратительным норовом, и только наличие милого младшего братика кое-как того сдерживало. Поэтому — во благо мира и торжества жизни — Чонгук отмёл идею о смерти вместе с любимым и начал перебирать в своей голове легенды и мифы, которые ему доводилось когда-либо слышать за свою долгую жизнь. И, конечно, вариантец нашёлся: согласно преданиям, через два королевства в лесу живёт дух девы прекрасной, что была жестоко убита аристократом-отцом за любовь к простому рабочему. И как гласило предание: уж коли путника любовью измучило, нужно заключить с девой сделку, и тогда будет жизнь легка и сладка.       И почесал Чонгук через горы и реки, моря и леса — во славу любви к пылкому юноше, который его уже как пить дать не помнит, но с этим он решил потом разобраться. Чесал Чонгук несколько дней, почти глаз не смыкая — благо, что он всё же дракон и может позволить себе перелететь через горы и реки, моря и леса без риска сорваться, утопнуть или же потеряться среди могучих деревьев. И дух девы правда нашёл, поведал ей свою сердечную боль. Та откликнулась на его сердечный порыв, благо тема была достаточно близкой — они вместе всплакнули, Чонгук даже с ней выпить хотел, но та зарыдала ещё горше прежнего, напоминая ему, что она дух без крови и плоти, и принять на грудь, как подобается, всё же не выйдет.       Тогда Чонгук выпил один, а дева заключила с ним сделку: уж коли он спасёт от расправы людской сотню девиц, то принц его, стоит тому только влюбиться, обретёт вечную жизнь и вечную молодость — сам станет прекрасным драконом. И почесал Чонгук в королевство Тэхёна назад— через леса и моря, реки и... ну вы, в общем-то, поняли. И призадумался: как бы ему девиц-то спасать, собсна, начать.       Идея пришла фактически сразу: поселившись в разрушенном замке, начал он распространять среди юных дев слухи, что, мол, некий дракон будет согласен помочь им и их кавалерам запретным (ну, или просто им — смотря по ситуации) из королевства бежать. Обещал даже денег давать на первое время: здесь Юнги, к которому романтик наш пришёл на поклон, натурально хлопнулся в обморок секунды на три прямо на горе своей царской, а потом очнулся и застонал невозможно мучительно:       — Лучше бы ты его спиздил.       — Ты сейчас понимаешь, что твоё предложение звучит буквально как «Лучше б ты помер»?       — Да, я понимаю, — ответил Юнги совершено невинно. — И лучше б ты реально помер, Чонгук, чем пришёл за моим капиталом!       — Ну спасибо!       — Пожалуйста!       Но денег ему всё же дал, что удивительно, и всё бормотал что-то невнятное о старшем брате Чонгука. Краем уха тот уловил фразу «Пятьдесят лет без секса» и, моргнув, недоуменно спросил:       — Ты сейчас сказал что? Пятьдесят лет без секса?       Юнги, принявший облик людской, только глазами захлопал, а после хлопнул себя по лбу ладонью и заявил:       — Глухая тетеря ты, хотя, вроде, не старый! Пятьдесят лет без кекса! Мы постоянно пьём чай с твоим братом, забыл? Он кексы мои обожает!       — А, вот оно, что, — кивнул Чонгук одобрительно. — Кексы — это дело такое, я понимаю. Ну, бывай!       И, забрав мешок с золотом под рыдания синей старухи-процентщицы, отчалил в замок назад — спасать сотню девиц. План был простой: спасти всех их, получить благословение духа, а после столкнуться где-нибудь с принцем Тэхёном и попытаться построить с ним дружбу на первых порах, а далее — по ситуации. За год с задачей Чонгук справился с лёгкостью, но что стало внезапностью, так это сам принц, который пришёл вершить правосудие и убить злого дракона.       Чонгук растерялся, когда они столкнулись на территории замка.       Возможно, слишком сильно разнервничался.       Ну и дал ему по железной башке от испуга.       Кто ж знал, что голова человеческая хлипкая ровно настолько, что даже в шлеме принц рухнет наземь без чувств, хотя дракон его только легонечко щёлкнул? Он вовсе не хотел лишать Его Высочества чувств, просто слегка перенервничал и никому никогда не признается, но даже тихонечко пискнул, как мышка?       А потом снял с того все доспехи, оттащил в башню, потому что у той единственной был приемлемый вид, и начал лечить, истерически думая, что ему теперь делать и, что самое главное, не убил ли он любовь всей своей жизни? Однако тот страх быстро покинул: не приходя в себя, принц начал громко ругаться на маменьку-жабу и шлюховатого батю, а также требовал пойла и почему-то манки с комочками. Значит, Тэхён всё же живой, и настало время для паники иного характера: а что делать-то? Чонгук, он же скромный до ужаса, робок и невероятно перед чувством пуглив до синевы чешуи? Второго Юнги это королевство не вынесет, но Чонгук знает себя: он при объекте своего обожания ни слова не сможет сказать!       Положение слегка спасла огромная чёрная рожа в окне, вся испещрённая шрамами от множества драк и великих сражений — Хосок не здоровался, однако же какое-то время смотрел на принца с интересом в красных глазах.       А затем произнёс своё:       — На вид он невкусный.       — Я не хочу его есть! — зашипел на старшего брата Чонгук, подходя к окну и беспардонно хлопая того по огромному чёрному носу. — Я хочу, чтобы он меня полюбил! Но как он полюбит меня, если я лишил его чувств?!       — Звучишь философски и очень двояко, — приняв людскую форму аккурат в воздухе, братец прыгнул на подоконник и откинул тёмные патлы со лба: — Нет, ну он симпатичный, такого даже жрать жалко. Ну, целиком. Голову-то можно оставить и...       Чонгук взял грех на душу и попытался вытолкать из окна человека. Однако Хосок даже в таком обличии всегда остаётся одним из сильнейших драконов: не шелохнулся ни разу — только стена пошла трещинами от силы ударов, которыми его Чонгук наградил.       — Я не смогу при нём даже слова сказать, — опустив глаза в пол, покраснел щеками горе-любовник. — Клянусь, он вот очнётся, а я как онемею!       — Так пусть очнётся из-за того, что ты сосёшь ему член! — воскликнул Хосок, хлопнув в ладоши. — Действенный метод!       — Откуда ты знаешь?       — Юнги за чаем рассказывал, — с постным лицом ответил старшой.       — Надо будет с вами попить его как-нибудь, — вздохнув, заметил Чонгук, запустив пальцы в чёрные волосы. — Много чего упускаю, видать.       — Чаепитие носит деликатный характер, — не поведя даже бровью, заявил ему тот, кто известен как ужас, летящий на крыльях ночи, — и ты для них слишком маленький.       — Мне пятьсот лет!       — Вот будет за тысячу — поговорим!       — Да тебе самому пятьсот пять! — воскликнул Чонгук.       — И моя любовь всё ещё непобедима, — назидательно ответил Хосок, но после быстро добавил: — К разрушениям, я имею в виду.       — И к чаепитиям, — напомнил младший брат старшему.       — У меня от них порой такой геморрой... — покачав головой, ответил тот. Но вновь быстро добавил: — Потому что сидим с Юнги на одном месте годами!       — Ну, ты лечись, — серьёзно кивнул на это Чонгук. — Неприятное дело.       — Обязательно, братец. Ну, бывай. Удачи тебе с твоим этим самым! — и, кивнув на бесчувственное тело прекрасного принца, плечами пожал: — Но если вдруг вредным окажется, помни, что я могу его съесть...       — Пошёл вон, — с нечитаемой рожей ответил Чонгук и вернулся к уходу за любовью всей своей жизни с очередным пониманием: в чаепитиях этих всё-таки что-то нечисто.       А теперь, вот, сидит, смотрит на положившего подсвечник Тэхёна, и, стараясь не умереть от стыда, рассказывает ему эту историю.

***

      Тэхён откровенно немеет, слушая историю своего случайного, как оказалось, конвоира, и даже не знает, с чего ему выпадать в осадок побольше: с факта, что этот парень, Чонгук, влюбился в него с момента встречи их двоих на турнире; или с того, что он уже всё подготовил, а самому принцу осталось только... влюбиться, выходит? Или же не влюбляться совсем, потому что Чонгук во время рассказа несколько раз уточнил: Тэхёна никто ни к чему никогда не принудит, и даже старший брат его сожрать не посмеет. Он волен идти, куда хочет, а эти несколько дней, что принц в замке тут ошивается — лишь совпадение многих случайностей, где огромный вес играет фактор стеснения отдельного ящера, а также страх оного за здоровье Тэхёна после удара по голове.       — Я ж не знаю, как у вас у людей черепушка устроена, — поясняет весьма виновато и даже руками разводит: — Вдруг помрёшь. Но ты такой буйный, оказывается: и не понять, хочешь помереть или нет.       — Не хочу я помирать, — бурчит Тэхён, отчего-то смущаясь. Дракон ему и правда какой-то странный попался: художник, романтик, человечину так и вовсе не ест, а ещё влюблён в него по уши и хочет просто заботиться. Да и внешне, к слову сказать, очень даже красивый: принц сильно соврёт, если скажет, что у него от такого большого мужчины с чистыми помыслами и доброй душой не потеют ладони. Подкупают его честные люди, и всегда подкупали, а если они ещё и красивые, то шансы спастись стремительно тают.       И вообще: не похож Чонгук на убийцу. Скорей, на большого щенка, который не знает, как правильно подступиться к хозяину, вот и пробует разные методы. Тэхён не в обиде: в конце концов, ну получил по башке от чужого испуга, и получил — с кем не бывает? Сам, вон, пришёл жизни лишать, а тут вот, как обернулось.       Сердце на моё, говорит. И если захочешь дать мне своё, сам станешь бессмертным драконом. И если ничего не захочешь, так иди себе с богом, тебя в плену не удерживают. Тэхён не дурак, разумеется, и бессмертие получить своё хочет, однако при всей своей мудрости — тот ещё фуфел, и себя точно знает: не в бессмертии дело, а в том, как он на рубаху этого парня смотрит внимательно. Вернее, на те мышцы литые, что под ней перекатываются и очень смущают.       Весь Чонгук ужасно смущает.       Тэхён и до рассказа находил его весьма симпатичным.       — А чего попробовать хочешь? — склонив к плечу могучую голову, интересуется тот, алея щеками.       Как он там думал?       Нет ничего лучше для него как для Короля в будущем, чем спасти целую землю от страшнейшего демона, обезопасить народ и стать достоянием, героем баллад и легенд!       Поправка: не стал. И вот теперь сидит в башне этого замка уже третий день, и понимает, что уходить-то вообще не спешит. И не из-за бессмертия даже, а из-за глаз чернющих и искренних, а также из-за улыбки смущённой.       Вот те на...       — Хочу попробовать тебя полюбить, — бормочет принц, глядя на свои же коленки.       — Но... — слегка задыхаясь, шепчет Чонгук: — ...почему?       И неожиданно принц удивляет. Смущённо откашлявшись, густо краснеет, а после отводит глаза, чтобы буркнуть:       — Красивый ты. И чудесный какой-то.       А трон, знаете ли, подождёт.       Ну, или пусть перепадает кому-то другому. Его гувернёру, быть может. Сокджин точно справится — Тэхён в это верит.       С его воспитанием справился же, значит, королевством править будет даже не страшно.