антреприза

      Сочинить начало хуже, чем это, надо было еще постараться.       Первое, что услышал Рамон Салазар еще до того, как гостя привели, было гортанно низкое, рычащее, уродливое: «Маленький, как мышь, а хибара на целый гарнизон» — но и за самым худшим началом можно было вообразить компромисс... которого, однако, не случилось. В зал вошло настоящее чудовище. Люди, толпящиеся рядом, едва ли доставали макушками до его локтей, не говоря уже о том поразительном эффекте, благодаря которому маленькие пресмыкающиеся фигурки подле него становились совершенно бесцветными. Дело было даже не в замызганном черном плаще, облепляющим его вторым слоем кожи, о, если бы — за ним тянулся шлейф самой смерти, ступающей след в след, как верная суженая.       — Господин, — промямлила одна из бесцветных пресмыкающихся фигурок через поклон. — Отец Мендес прибыл, чтобы обсудить предстоящую экспедицию.       — Оставьте нас. — С кое-как сыгранным гостеприимством Рамон махнул тростью попятившимся от этого движения слугам. Гигант же, напротив, без приглашения сделал шаг вперед с каким-то тайным, необъявленным вызовом, словно заранее переча непредназначенному ему распоряжению. — Добро пожаловать, сеньор. Рамон Салазар к вашим услугам.       — Я знаю, кто вы. — Гортанно низкое, рычащее, уродливое... — Сколько людей вам нужно?       Равнодушно оглядывающийся по сторонам верзила в тронном зале выглядел странно, если не сказать совершенно неуместно — его огромная, вкрученная в гранит плечей голова с неубедительно натянутым на череп лицом ожившей холеры почти что брезгливо буравила осиротевшим глазом репродукции позднего Гойи, хмурясь и раздувая ноздри, как бык перед матадором. Казалось, вектор его внимания не привлекало ничего, что находилось ниже его невообразимой линии горизонта, и от каждого осуждающего взгляда, направленного то на тысячелетнюю амфору, то на многоэтажную люстру, то на вавилонский барельеф, Рамон все отчетливее чувствовал, как сдают уже его собственные нервы.       Один его взгляд — нет — одно его присутствие неизбежно порочило ценнейшие коллекции артефактов, вынужденные терпеть дерзкое пренебрежение дикаря, не способного оценить что-то изящнее мотыги. И тем сильнее уязвляло, что сам дикарь ни разу на него не взглянул, будто даже его неприязнь была подарком, которого Рамон оказался недостоин. Однако отчаялся он не сразу:       — Наймите всех, кто вызвался, а тем, кто отказался, предложите двойной оклад — никому из этих имбецилов не придет в голову, что после Пробуждения деньги им уже не понадобятся. Мои доверенные всегда здесь, и, если будет нужна дополнительная консультация, то можете направить их к...       — Почему не к вам?       То, как Мендес оторвался от невежественного созерцания только для того, чтобы еще более невежественно перебить его на полуслове, спровоцировало Рамона гадко скрипнуть зубами, стиснув кулаки под набалдашником трости, будто он пытался ее таким образом задушить. Наступив на сопротивляющееся эго, он ответил, не разжимая челюстей, все еще сдержано, все еще терпеливо:       — Я ни разу не был в шахтах.       В ответ Мендес дернул уголком рта, как если бы собирался усмехнуться, но в последний момент передумал.       — Не удивительно.       — Прошу прощения?       — Таким, как вы, там делать нечего.       — Таким... как я?       Всецело оправдывая свою циклопью наружность, Мендес говорил так, будто его речь обладала неподъемной тяжестью и имела строго ограниченный резерв, к концу предложения полностью его разряжая, и вслед за этим он терял всякую силу объясняться сверх положенного, поэтому последовавшее вязкое, продолжительное молчание так и осталось им не тронутым. В тишине насмешливо тикали часы, звенели подвески, хрипели стены, и от тишины же эти едва различимые в иных обстоятельствах звуки казались как никогда громкими. Салазар сощурился, нервно перебрав всем десятком пальцев по эбеновому дереву.       — В таком случае надеюсь, «такие как вы» найдут, чем «там» заняться, — холодно сказал он, сдавшись перед вопиющим бескультурьем и сделав над собой немалое усилие, чтобы немного пройти вперед по лестнице (каждая ступенька делала его меньше и злее) и просто протянуть Мендесу руку. — Сойдемся на этом.       — Сойдемся. — Тот некоторое время разглядывал трупно бледную, безвольную конечность, будто проворачивая зашифрованный мыслительный фарш каких-то своих непостижимых, в чем-то обвиняющих умозаключений, а затем согнулся, основательно, почти под прямым углом, чтобы достать до человека, которого при желании и даже не стараясь мог задавить насмерть.       Все произошло так быстро, что Рамон успел только подметить бросившийся в глаза траур под ногтями — Мендес не удосужился вымыть рук, протянул, как было, словно рыл могилу без лопаты, и сожрал своей огромной лапой вялую, полупрозрачную ладонь, полностью спрятав ее в своем кулаке вместе с запястьем. Под силой его рукопожатия заныли кости, отчего Рамон уродливо скривился, отворачивая плечо, но Мендес, прежде чем отпустить, несколько раз встряхнул столь опрометчиво протянутую руку, и маленькое хлипкое тельце вслед за этим размашистым движением еле устояло на ногах.       — Держись крепче, Щелкунчик.       Вырвавшись, Рамон оскорбленно засопел, пряча замученные пальцы за борт камзола и неистово сверкая влажными глазами сквозь редкий пушок выцветших ресниц. Ноги, нелепо перепутавшись между собой, инстинктивно сделали несколько трусливых шагов назад и вверх, как если бы этот варвар действительно собирался причинить ему вред — но тот только криво усмехался.       — Думаете... — Он задохнулся и шумно втянул воздух сквозь зубы, так и не справившись с бешенством. — Думаете, это смешно?!       Задавив изуродовавшую его лицо усмешку, Мендес, наконец, посмотрел прямо ему в глаза точно также, как смотрел на амфоры, люстры и барельефы. Его искусственный глаз был безразличен, но в живом притаилось что-то черное, огромное и покалеченное — из-за этой чудовищной двойственности Рамон окончательно потерялся, судорожно бегая взглядом от одного глаза к другому и вспенившись от оглушившей его ярости.       — Пришлю своих людей на рассвете. Направляй куда угодно.       — Отвечайте сейчас же!       Не говоря больше ни слова, Мендес плотнее надвинул шляпу на костлявую голову, скрывая неприятный взгляд в кромешной темноте, и отвернулся, устремляясь в такую же кромешную темноту под сводом анфилады. Каждый его марширующий шаг звучал как новорожденное землетрясение с перемещающимся эпицентром — еще долго дребезжало в стенах эхо, даже после того, как тьма полностью проглотила его необъятную фигуру вместе с плетущейся за ней смертью. Рамон проводил широкую, каменную спину ненавидящим взглядом, его сотрясала неуемная клокочущая дрожь, словно шторм от дурного рукопожатия великана продолжал против воли жить во всем его теле. Как только пол под ним перестал вибрировать, он с чувством швырнул трость вслед, и та запрыгала вниз по ступенькам, стуча о камень набалдашником, как стучало под ребрами разъяренное сердце.       «Держись крепче, Щелкунчик».       — Большая тупая скотина.

***

      — Тебя здесь быть не должно.       Биторес Мендес не верил людям с красивыми руками: у него были руки воина, его руки были навсегда забыты лаской, справедливы, а оттого скупы на милость. Люди с красивыми руками были привычны думать только о себе, но опыт безошибочно подсказывал, что только они не могли в итоге о себе же и позаботиться. Сколько бы хлыщей ни мелькало припрятанными в рукавах козырями, они все обещали ему деньги за смелое решение проблем уязвимых людей с красивыми руками, не готовых жить, но готовых выдумать себе какие-то жизненные трудности.       — Кто сказал? Ты?       Луис, прислонившись к вагонетке, беспечно вертел балисонг, от мастерства рук больше похожий на разогнавшийся пропеллер: сверкающие грани сливались в полупрозрачный воздушный диск, растворяющийся также быстро, как и появляющийся, когда близнецы-рукоятки ударялись друг о друга или о смуглую костяшку. Если бы возникло желание присмотреться, то можно было бы заметить белые рубцы шрамов — неуды по обращению с колюще-режущими предметами — их было много, и все они врали.       — Не заставляй меня повторять дважды.       Они оба стояли чуть поодаль рельс, а сзади без перерыва что-то кричали, о чем-то ругались, чего-то не могли поделить — как хор; звенели кувалды и кирки, шуршала галька, грохотали стены — как оркестр.       — Ваш главный считает меня... как же он сказал? Такое забавное определение... — Луис задумчиво пощелкал пальцами, для чего на мгновение перекинул распахнутый нож в безошибочно поймавшую его левую руку. — «Подающим надежды», что ли? Да, точно. «Подающим надежды». — Откопав в памяти нужный фрагмент, он также непринужденно швырнул нож обратно и возобновил свой трюк ровно в том же месте, в котором его прервал. Его лгущие, праздно обвешанные перстнями пальцы танцевали вокруг лезвия, как обезумевшие от собственной неуязвимости глупцы, гневящие хищника ради забавы. — Только вот каким образом я должен оправдать его, без сомнения, щедрое... — Дзынь. — ... доверие... — Дзынь. — ... если даже не знаю, с чем работаю? — Рукоятки лязгнули последний раз, чтобы вслед за этим одним ловким, едва уловимым движением сложиться обезвреженным футлярчиком, и Луис лукаво взглянул на Мендеса снизу вверх, подпихивая локтем мешающиеся динамитные шашки. Наглый, самодовольный беспризорник. — Поэтому прости, приятель, но тут твои пожелания уже все, не учитываются.       Мендес опасно прищурился, и его огромная голова угрожающе выдвинулась из, казалось, капканом удерживающих ее плеч. Верхняя губа по-собачьи дернулась, оскалив крепкие зубы, и каждая произнесенная им «р» стала тройной:       — Пожелания? Слушай сюда, парень. — Заметив, как мельтешащие, путающие, обманывающие руки, явно позаимствовавшие свою дерзость от бродяжничества и азартных игр, снова распахнули нож-бабочку, Мендес яростно схватил Луиса за запястье и сдернул его с вагонетки. Тот спрыгнул так, будто сам давно собирался, без вреда для себя, без обиды, без вывода. — Я делаю только то, что должен, как и эти люди за моей спиной, как сам лорд Саддлер и как все прочие, кто понимает, что желания — ничто перед священным долгом. Так что забудь это слово и впредь заботься только о том, что необходимо. Быть может, там ты особенный, но здесь ты никто, поэтому не сильно обольщайся вниманием лорда, пока он не пожалел о том, что дал тебе повод считать себя лучше нас.       Единственный живой глаз подобно лоботомическому орбитокласту впивался в шальные глаза напротив, оценивающе задранные на него — ни капли покорности, ни капли благоразумия — только вопиющие развязность, бесстыдство и строптивость тремя хлыстами испытывающие его на прочность. Откровенность, практически непристойная в намерении разоблачиться.       — Так ты сомневаешься в Его выборе? У-у, если так дальше пойдет, то кто знает... — Рука, побывавшая в немилосердном захвате, что-то неопределенно изобразила в воздухе, то ли подзывая, то ли отмахиваясь. — Может, предложишь Ему завести жалобную книгу?       Мендес замер. Ощущение, будто его самого вертят ловкие пальцы, ударяя то о праведную ярость, то о священный запрет, заледенело на нем безобразным, чуждым, разъедающим чувством беспомощности перед фокусом столь неизящного шарлатана, уже схлопнувшего свой оживший балисонг до следующего трюка. Как если бы все чувства рассорились и предали друг друга, сделалось пусто и невыносимо. Заметив случившуюся с Мендесом перемену, Луис трактовал ее по-своему — и опять попал в точку.       — Вот видишь, все с самого начала могло бы быть намного проще. А теперь покажи мне янтарь, раз уж ты ничем не занят.

***

      Луис Серра не умел держать язык за зубами. За общим лукавством ему очевидно не хватало манер, сколько бы не случалось благородных нотаций, напутствий и наставлений, всякая попытка достучаться до самоубийственно беззаботного сознания будто бы сама по себе сжималась, иссякала, и сквозь эту плотину протискивалась уже чрезвычайно скудным тезисом, лишенным обаяния. В том была разница между «слышать» и «слушать» — безвкусные дифирамбы не менее безвкусных певцов Луис мог только слышать, как слышишь множество голосов, из общего хора которых не можешь вытащить ни единого слова. Однако он приучил себя делать вид, что именно «слушает» и в лицедействе ему, как оказалось, не было равных.       — ... плоть слаба, а священное тело уязвимо, поэтому на днях меня посетила замечательная идея...       Блуждающий между рыцарями Луис украдкой глянул на Салазара, пока тот что-то самозабвенно вещал ему, уставившись в гравированный щит прямо перед собой — позже станет очевидным, что головы на собеседника он предпочитал не поднимать, то ли игнорируя чужие преимущества над ним, то ли их же опасаясь. Луис присмотрелся внимательнее. Визуальный образ будущего врага, когда его слова в собственных торжественных нагромождениях были избирательно беспредметны, мог поведать больше, чем прямое самоинтерпретирование, и все эти маленькие детали сливались в маленького человека, не подозревающего о том, что его читают как открытую книгу. В людях порой скрывались самые будоражащие эксперименты несправедливой жизни, что стихийно решала, кто будет велик, а кто — ничтожен. И тут действительно было, за что зацепиться. Например...       — ... стремится освободить душу, но что если...       ... трость — хотя скорее тросточка — с набалдашником в форме женской головы, при ближайшем рассмотрении оказывающимся обезвреженным навершием Медузы Горгоны. По блестящей, с трещинкой, лысине можно было предположить, что любимая — руки у него были беспокойные, хищные, все время порывались что-то дергать, тереть или царапать, и особенно обострялись эти нервные приступы, когда в радар его личного пространства кто-то беспардонно вторгался (как сейчас вторгся Луис, обходя очередной постамент). Среди прочего он...       — ... и покуда не станет слабости, не будет и преград, чтобы...       ... выглядел чисто и явно следил за собой, жаль только, что без толку: запах мертвечины не удалось перебить даже парфюмом, от концентрации которого при близком контакте начинали слезиться глаза. Каким-то удивительным образом во всем его естестве, в каждой его фразе, каждом движении одновременно совмещались робость и кровожадность, две вечно соперничающие крайности, грызущиеся увечья тела и разума.       — ... было бы проще.       Как итог: беспомощность. Одна огромная беспомощность, скрывающая беспомощность поменьше, маскирующую еще одну, совсем крошечную — ходячую слезоточивую гранату. С тростью. Хотя скорее с тросточкой.       — Так к чему это я: можно ли вырастить, скажем, несколько особей, а затем поместить их в пустые доспехи? Они выживут без носителя?       Заигравшийся с диагностикой Луис не сразу понял, что монолог закончился вопросом, требующим внимания (уже провороненного) ко всему вышесказанному. Поэтому он традиционно пошел ва-банк:       — А что, ваши адепты уже не справляются с... чем они там заняты?       Белые брови поползли по гигантскому лбу сначала возмущенно вверх, а затем раздраженно вниз, отчего Луис почти растерялся — очевидно, тщательно скрываемое равнодушие к чужому заунывному пустословию было рассекречено. Враз потускневший Салазар развернулся на каблуках, утратив всякий интерес к рыцарю, которого до этого разглядывал чуть ли не с любовью — теперь в нем будто что-то сдохло. И смердело.       — Разве матушка не учила вас, что отвечать вопросом на вопрос невежливо?       — Мне не довелось знать мою матушку. — Решив попытать удачу и хотя бы частично реабилитироваться, Луис снова ткнул наугад и, кажется, что-то нащупал. — Зато о вашей наслышан. Удивительно целеустремленная барышня, любой другой на ее месте уже бы сдался, учитывая... затруднительность маневра.       Салазар скривился, как если бы Луис, «что-то нащупывая», случайно ткнул ему в глаз. Крошечный человечек — снаружи, огромный багаж воплотившихся ночных кошмаров — внутри. Его руки, будто пытаясь отвлечься от чего-то тяжелого и мрачного, отложили трость и принялись перебирать декоративный букетик вербы в серванте.       — Ничего удивительного. Нас не учили смирению. Никто бы и не осмелился.       — Неужели? — Под эффектом двойного фола Луиса понесло уже так неистово, что мысль не успела за языком, и произошла катастрофа. — А знаете, в этом что-то есть: вот что случается, когда гордостью становится дефект. Ребенок-мутант — сам по себе жутчайшее оскорбление, какое только можно нанести выносившей его матери... Видимо, непредвиденным обстоятельствам смелость не так уж и нужна.       Рамон замер. Веточка вербы погребально хрустнула у него в руках. Противореча раннему заключению, он поднял свою безобразную голову и уставился на Луиса долгим, неприятным взглядом — и вместе с тем он впервые действительно показался непредсказуемым.       — ... Как ты меня назвал?       Будто благодаря какому-то потустороннему влиянию или вибрациям, призывающим к опеке уязвимого хозяина, оба стража — оба физических воплощения смертной казни — сдвинулись от охраняемого ими входа и окружили Салазара по обе стороны его тщедушной фигурки. Луис примирительно поднял руки ладонями кверху и отступил на пару шагов, чувствуя, что ничем хорошим это не кончится. И все-таки не сдался:       — Что это я, в самом деле, взбредет же в голову... Без обид, приятель, ладно?       — Пошел вон! — рявкнул Салазар, будто взорвавшись, и на букве «в» зубы плотно вошли в нижнюю губу, венозно синюю, как от холода; брызнула слюна с кровью, дважды дернулся глаз. Все обыкновенно мертвое лицо приобрело неестественную живость, словно его приводил в движение невидимый кукловод, и этот крайне скверный сценарий мимики не мог определиться с конечной эмоцией, бросаясь от бешенства к удивлению, но в итоге заканчивая ужасом. — Вы двое! Уберите его отсюда к чертовой...! к чертовой...! Грязный мерзавец!       Стражи вынырнули из-за его спины и синхронно, двумя смертоносными орудиями, двинулись выполнять приказ, но Луис не стал их дожидаться и сам ринулся к дверям, уворачиваясь от хитиновых секир, пытающихся то ли его поймать, то ли отрубить ему голову. Убежав на безопасное расстояние, уже у самого выхода он обернулся через плечо, и на его губах играла безрассудная улыбка, рвущаяся сквозь сбитое адреналином дыхание:       — Эй, погодите, так что там насчет доспехов?       — Выродок! Ничтожество!       — Мне зайти позже? Суббота подойдет?       Две черные фигуры потянулись к нему последний раз, но вместо того, чтобы схватить, только требовательно вытолкали его в коридор, как если бы провожали из бара дебоширящего пьяницу.       — Ненавижу! Чтоб тебя собаки...!       Двери закрылись, своей непроницаемой толщиной отрезая кусок любезного пожелания, которое, впрочем, Луис додумал сам, приправив пикантными эпитетами на свой скромный вкус — чужой истерический фальцет в голове был еще жив и звучал весьма убедительно. Приладив перебитый клешнями ворот, он что-то пару секунд соображал про себя, а затем снисходительно пожал плечами:       — Значит, воскресенье.