Гори, снег

«Твои пальчики красивы Они созданы играть фортепиано на полный зал Твои пальчики красивы Искушай, но кто же знал и мне так жаль, что их судьба все поломала» Дазай обожал музыку настолько, насколько Боги любят своих детей, — любил просто создавать и наблюдать как пальцы, которые отрывались от кистей его рук, создавали мелодию, заедающую в головах зрителей. Любил, чтобы рядом с ним никого не было, и он мог полностью погрузиться в процесс. Любил закрывать глаза до звёзд, потом резко открывать и наблюдать за искрами на клавишах пианино, которые рассыпались, как всполыхнувшая спичка. Самый лучший, потому что им двигает музыка и собственные звезды. Самый лучший, потому что его, в отличие от остальных, родители не заставляли идти в музыкальную школу. Самый лучший, потому что нравился всем учителям, уборщикам, директору, его заместителю, каждому из родителей его однокурсников. Самый лучший, потому что это он. И самый худший, потому что на выпускном, сейчас за столом, рядом с ним, нет Чуи. Отвратительного рыжего парня, который играл ничуть не хуже его самого, отыгрывал мелодию лицемерия, потому что сам ненавидел собственную музыку. Строил блаженные улыбки, его пальцы отскакивали от клавиш так, будто они и вправду любят к ним прикасаться. На самом деле всегда горячие подушечки пальцев Накахары хотели просто прожечь все клавиши, до которых они коснутся. Проносились, словно маленькие декоративные собачки, только что поступившие в школу девочки, мелькали пышные юбки выпускниц, их длинные тонкие пальцы за десятками бокалов и белых кружек с золотыми пыльными узорами. Осаму просто сидел перед скатертью и наблюдал как под ней, под узорчатой серебряной скатертью, растекаются цветы пятнами крови, кровь стекает по ножкам стола и исчезает, хлюпая под лакированными туфлями Дазая, а цветы плющатся, давятся, захлебываются, хрустят уже не сухими лепестками, а словно перемалывают человеческие зубы. Шатен поднимает свою кружку с чаем и выливает на себя. На него все равно никто не обращает внимание, но расцветшее коричневое пятно на его белоснежной рубашке, заставляет всех умолкнуть, раскрыть глаза, прикрыть аккуратные пухлые рты и двигать Осаму в сторону туалета, словно тот нашкодивший ребёнок, которого ведут родители в угол, хотя перед этим лицемерно улыбаются ему и говорят, что ничего страшного. На самом деле ты теперь их позор. Ставя тебя в угол, они принижают твою значимость, но этим они никогда не поднимят свою. Дазай также лицемерно улыбается, а потом покидает весь этот пышный концерт. Чуя ненавидел музыку настолько, насколько Боги ненавидят своих детей, — ненавидел её создавать и наблюдать, как пальцы двигаются по воле родителей, сидящих в зале и наигранно пускающих слезу, потому что их сын «невероятно талантливый мальчик». Ненавидел, когда рядом с ним стояла мать, наблюдая чтобы её ребёнок полностью погрузился в процесс. Ненавидел закрывать глаза, потому что знал, что их придётся открыть и увидеть собственные пальцы, на которые если и смотреть, — то только для того, чтобы вызвать рвоту. Ненавидел, потому что он самый лучший. Ненавидел, потому что родители заставили его заниматься музыкой. Ненавидел, потому что до сих не сбежал из города из-за Дазая Осаму. Из-за Дазая Осаму, на пальцы которого можно было смотреть вечность и не бежать в ванную комнату, тот, чью музыку можно было слушать вечно, тот, который закрывал глаза до звёзд, чтобы полностью окунуться в процесс. И когда он выныривал из вороха нот-снежинок, Накахара всегда стоял рядом и оттряхивал его каштановые кудри от лишней влаги трепетной мелодии. А сейчас Чуя ни за что не хотел находится на выпускном. Праздничная речь, посвящённая ученикам, которые дошли до конца и не сдались. Праздничная речь, посвящённая лично Чуе, который дошёл до конца и тем самым показал, что он сдался. Любое движение, любая мелодия, любая картина была посвещена каждому и только Накахаре. Он сдался и дошёл до конца. Родители обрадуются. Но а сейчас рыжеволосый может позволить себе эту шалость. Чуя не любил зиму. Он любил огонь. Зима в этом году выдалась холодной. Зиму не любит никто. Потому что искусство зимы заключается в её смерти. Она замораживает животных и людей в ледяные статуи, сохраняет их красоту, дарит им вечную молодость и прекрасно закрытые глаза в лабораторных склянках. Зима сталактитами врезается в щеки взрослых и детей, пытаясь подарить им румяна смерти. Зима овевает холодом волосы, чтобы те покрывались узорчатым инеем. Зима своим искусством оттягивает грязную картину смерти, и люди под её пером ещё выглядят живыми. Почему же люди так не ценят её старания художника? Люди так неблагодарны. Дазай уже тридцать секунд наблюдает, как Накахара разбрасывает сначала ноты, следующие три минуты наблюдает, как его друг рвёт эти листы, и ещё минуту, как рыжеволосый пытается зажечь зажигалкой хотя бы один дряной листок. Осаму хрустом снега оповещает, что подходит, присаживается на корточки рядом, аккуратно касаясь холодными пальцами горячей руки Чуи, забирает бумагу и поджигает с помощью своей зажигалки. Смотрит, как чернеют страницы, как чернеет снег и глаза Накахары, который смотрит за тем, как огонь лишает последнего вдоха надежды у нот. Они кричат, извиваются на белоснежных листах, скрючиваются, словно подпаленный край атласной ленты и в итоге превращаются в прах. Нет, в прах превратился их дом, а их самих будто и не существовало. Их не видно, а значит их и нет. На белый снег падают чёрные точки-угольки, смешиваются и исчезают в белизне тумана. Лишь дырочки и правильный ракурс показывают о том, что гладь снега чем-то прорешетели. Дазай и Чуя любят и ненавидят друг друга настолько, насколько Боги ненавидят и любят своих детей, — любят просто создавать любовь там, где её быть не должно и наблюдать, как полыхает снег.