Спой мне колыбельную

      Филипп приходит в его дом ровно через год после того, как они с Калебом видели друг друга в последний раз в мире людей.       Когда Калеб видит брата на своём пороге, он радуется, как ребёнок. Вопит от восторга, обнимает странно вялого, будто оглушенного, Филиппа, кричит Эвелин, чтобы готовила бутылку лучшего Боунсборовского, урожая тридцать третьего года. Он заводит брата в дом, и садит на почётное место за стол. Он слушает спутанный рассказ о том, как Филипп нашёл его, и не замечает очевидных нестыковок. И почти не ощущает неловкости за то, что оставил брата дома одного, отправившись в другой мир.       Он в тот вечер много-много говорит и смеётся до слёз.       Мама часто говорила Калебу, когда была ещё жива: «не смейся так громко, потом придётся много плакать».       Филипп по ночам почти не спит.       Калеб выясняет это, когда встаёт ночью проверить странный шум внизу. На кухне обнаруживается Филипп. Он сидит при свете масляной лампы, и что-то пишет в толстом журнале. При появлении Калеба журнал оказывается закрыт.       — Уже поздно, — говорит Калеб.       — Не мог уснуть, — пожимает плечами Филипп.       Он почему-то не поднимает на него глаз. Они за эти пару дней, что брат провёл у Калеба, едва ли раз другой встретились взглядами. Филипп чаще всего тут же свой отводил.       — Что так?       Коротко и тихо. Ему странно трудно подбирать слова. В тусклом свете маленького огонька почему-то возвращается неловкость прожитого раздельно года.       — Кошмары, — так же тихо отвечает Филипп.       В глазах у него то ли странный лихорадочный блеск, то ли отсвет лампы.       Он просыпается от того, что его руку судорожно сжимают холодные ладони.       — Всё хорошо? — шепотом, чтобы его не разбудить.       Это голос жены. Из-под полуопущенных век Калеб видит полоску свечного света из приоткрытой двери и сжавшуюся в комок фигурку у кровати, вцепившуюся в него обеими руками.       — Мне приснилось, что он умер.       Удивительно, как такой высокий человек, как его брат, кажется сейчас таким маленьким, даже рядом с его миниатюрной женой. Как сильно сжимает его тело ужас. Эвелин неловко гладит его ладонью по напряжённой спине.       — Тебе каждую ночь это снится?       В комнате тихо. Дом спит крепче его обитателей, и тишина стоит мёртвая. Калеб отчётливо слышит стук собственного сердца. И кажется, может даже расслышать, как бьётся сердце Эвелин.       — И каждый день я вижу это наяву.       Руки Филиппа холодные, как вода в реке, и Калеб не чувствует его пульса.       Калеб старается перед сном приходить к брату в комнату. Как бывало раньше, когда они оба были детьми. Присесть на его кровать, поправить одеяло.       — Я ведь уже не маленький, — удивление, но по крайней Филипп выдаёт хоть какую-то эмоцию. Он на них стал теперь жутко скуп. Словно уставший от жизни старик.       — Для меня ты всегда будешь моим младшим братишкой.       И Филипп даже не отводит распахнутых глаз. При свете дня он Калеба, почему-то, почти избегает. В его же собственном доме. Будто стыдится себя. Или боится чего-то. Но сейчас как будто бы можно притвориться, что у них всё, как прежде.       — Спой мне колыбельную.       Он не говорит что-то вроде «ты не слишком взрослый для такого, Филипп?». Просто сидит рядом и гладит его по волосам.       — Пусть кошмар уйдёт, — поёт он тихо, и видит, как у Филиппа слёзы бегут по щекам.       Бреминги, которые вечно досаждали им по ночам, скребясь на крыше, боятся подходить к дому. Сверкают глазами из кустов на задумчиво разглядывающего их Калеба.       К ним, почему-то, всё реже захаживают клиенты. Калеб не сразу замечает, как их дом словно бы начинают обходить стороной. Он без того всегда стоял на отшибе, но как-то это не ощущалось, пока ведьмы и демоны не начали их жилья откровенно избегать.       «Знаете, вы бы приносили свои товары в город»       А в городе стали пропадать палисманы.       Калеб понимает, что что-то очень сильно не так.       — Господи боже, Филипп! — не сдерживает он возгласа, отнимая у брата нож.       Он застал его на кухне ранним утром, с этим чёртовым кривым ножом и магическими символами на коже. Всего в крови.       Журнал лежит рядом, и на этот раз Филипп не успевает его закрыть. Журнал выглядит старым, словно ему сотня другая лет. Калеб может поклясться, что он написан рукой Филиппа.       — Я уже делал так раньше, — успокаивает его брат, пока Калеб подрагивающими пальцами затягивает бинты на его изрезанной руке. — Поначалу, конечно, больно…       — А потом? — спрашивает Калеб нервно.       — И потом больно, — признается Филипп. — Всю жизнь, на самом деле.       Калеб идёт ночью в лес.       Оладушек сидит на его плече, встревоженно чирикая. И Калебу кажется, что чем тревожнее его голос, тем более верное направление он выбирает.       Оладушек вспархивает и улетает куда-то вверх, теряясь в ветках высоких елей. Калеб молчит какое-то время, просто стоит на маленькой поляне, заливаемой светом луны, и смотрит. Света даже слишком много для ночи. Отчётливо вычерчены контуры деревьев. Лучше бы было темно.       — Филипп…       Филипп медленно оборачивается. Сначала поворачивается голова, как на шарнирах, потом плечи. Будто отдельные части деревянной куклы.       В глазах Филиппа пусто и гулко. Они потухшие. Мёртвые. Этого не исправить даже горящему в них холодному голубому свету. Тот и вовсе словно делает человека ещё менее живым.       Человека…       Из головы Филиппа торчат вверх острыми обломанными ветками чёрные рога. На лице, словно шрам, полоса странного, похожего на болезнь, проклятия.       — Филипп, ты… это ты?       Филипп с натугой улыбается. Всё то время что он здесь, ему нелегко даются улыбки.       — Не похож?       Калеб срывается с места и бросается к нему.       Филипп в его руках вздрагивает. Словно не ожидал. Словно не мог представить, что Калеб обнимет его теперь. Калеб чувствует под пальцами мягкие волосы брата, и не чувствует ни жара его тела, ни дыхания.       — Что с тобой стало, Филипп? — Калеб прижимает его к себе, и едва не плачет.       — Ты умер, — говорит Филипп просто. Почти без эмоций. — Ты умер, и я… я, наверное, тоже… не был жив с тех пор.       У Калеба текут слёзы по щекам. Когда он успел так много нарадоваться, на столько горя?       — Но я жив, Филипп! Я здесь, малыш, я рядом с тобой.       Филипп гладит его успокаивающе по спине.       — Прости, — говорит он тихо. — Наверное, я этого уже никогда не пойму.       И от этих слов Калеба трясёт.       — Это не твоя вина. Просто так сложилось, — Филипп вдруг смеётся. — Знаешь, я, похоже, всегда хотел, чтобы кто-то сказал мне именно это.       Нет, это его вина? То, как его маленький Филипп всё время боится, что Калеба снова не станет рядом. То, что он сделал с собой, пока искал его… Это его вина. Ему не следовало бросать брата.       То, что он говорит теперь… Какие-то жуткие, непонятные вещи. Словно его реальность отличается от той, в которой живёт Калеб.       — Я надеялся, если вернусь назад, если всё исправлю, станет лучше. Но оказалось, от того что на этот раз ты жив, тот Калеб, которого я убил, никуда не делся. И другие… не делись никуда… Оказалось, я не смогу просто забыть. Всё, что я сделал, осталось со мной.