С закрытыми глазами

      Только один Кацуки знал, что не сошел с ума. Что прикосновения не казались ему, что поцелуи — желанные и несомненно принадлежавшие любимому человеку — действительно касались губ.       Он приходил с работы, игнорируя запущенность всего, на что падал взгляд, быстро ужинал и… начинал танцевать. Ему даже не нужна была музыка, она и так играла в его голове: та самая, что звучала на свадьбе, их с Изуку мелодия, что вызывала мурашки и заставляла сердце биться чаще. Та самая, что тот так любил и тихонько мычал под нос, делая домашние дела и помогая в готовке.       Та, о которой Кацуки вспомнил, когда впервые вернулся домой один, без него.       Черный костюм все так же лежал на диване в гостиной, мятый и пыльный, погребенный под другими вещами, что он носил после того дня. Ему не хотелось даже смотреть туда, не хотелось думать, что все это правда, и он никогда больше не увидит сияющие зеленые глаза, не проведет пальцами по горячим и нежным щекам. Не зароется носом в мягкие кудряшки не вдохнет любимый запах. Что Изуку никогда больше не улыбнется ему, не посмотрит в ответ.       Голос в голове выводил строчки, аккорды звучали один за другим, а рука Кацуки ложилась на воображаемую талию — теплую, такую теплую, — другая же сжимала чужую шершавую ладонь. Он закрывал глаза и делал уверенный шаг вперед, еще один, поворачивался, и снова, и снова, пока не начинал чувствовать чужое присутствие, пока пальцы не переплетались с до боли родными, тонкими, а на грудь не ложилась голова Изуку — приятная тяжесть, которой не хватало как воздуха.       Кацуки не сошел с ума. Он знал, что не был один.

***

      Словно по щелчку пальцев Изуку пришел в себя. Последним, что он помнил, было искаженное от страха и горя лицо, алое пламя в глазах, казавшихся как никогда яростным и живым.       Он помнил, что умер, а теперь обнаружил себя парящим над вечерним Токио.       У него не было тела, только эфемерная оболочка, состоявшая из плотной белой субстанции, но он все равно чувствовал холод, не было органов зрения, но каким-то образом Изуку мог видеть и осознавать происходившее вокруг. Не медля ни секунды, он полетел в сторону дома, к своему милому Кацуки.       Тот обнаружился в гостиной, медленно двигающийся в полной тишине. Глаза его были закрыты, ресницы подрагивали, а губы шептали и шептали, будто разговаривая с невидимым собеседником. Еще никогда Изуку не видел его таким потерянным, таким непохожим на себя, словно тень человека, которого он недавно знал.       И эта тень кружилась в танце, делая повороты и шаги, держа пустоту в руках. Пустоту, которую только Изуку мог заполнить.       Что он и сделал, подныривая под руки и пытаясь обнять в ответ, показать, что он рядом, что никуда не ушел, потому что и правда не мог никуда уйти. Не тогда, когда его душа принадлежала Кацуки, не тогда, когда губы шептали имя, а из глаз начинали литься слезы: «Ты здесь, ты снова здесь».       — Я здесь, — улыбался Изуку. — Я рядом.