Беспечная молодость

И вот он стоит в своей серой футболке. Трубецкой растрепанный как воробей, но все еще аристократ с острыми скулами и черными бакенбардами. Пацаны из класса стебут за них, но Серёже все равно. Северный ветер заплетает замысловатые прически на коротких волосах, разбавляя прохладой жаркий июль. А Кондраша стоит в полуметре от Трубецкого и с прилипшими глазами любуется его точеным профилем. Серёжа заправляет прядь смоляных, слегка вьющихся волос за ухо своими длинными пальцами, как у пианистов, и замечает пристальный и влюбленный взгляд карих омутов Рылеева. Трубецкой скользит оттаявшим взглядом по такому нежному и любимому лицу, подмечает новые молочные веснушки, появившиеся из-за яркого солнца, и улыбается своему мальчику уголком губ. Кондратий распахивает свои коньячные глаза, заливается краской и прячет взгляд в пол. Сережа подходит ближе и берет тонкие руки литератора, перепачканные чернилами, в свои белые, всегда чистые и с идеальными ногтями, после чего медленно и поочередно целует каждую руку, точно как у кисейной барышни какой. Мальчик смущается и пытается высвободить руки, но хватка смертельная. – Ну пусти, Серёж, что ты со мной миндальничаешь, я ведь не хрустальный. – смущённо произносит мальчонка. – Ещё какой хрустальный. – с полуулыбкой отвечает юноша, при этом потеревшись щекой о нежную щёку Кондраши. Мальчик смущается ещё сильнее, вырывает руки и прячет лицо в худые ладони, тяжело вздыхая. Серёжа смотрит на него со всей свойственной человечеству нежностью и заправляет колечко золотых волос за розовое ушко, после чего целует Кондратия прямиком в макушку. Они стоят на территории Аничкова дворца, откуда-то из открытого окна довольно громко льётся мелодия советского вальса «У берегов Манчжурии», Трубецкого так и тянет пригласить Рылеева на танец, но он лишь достает тонкую папиросу, довольно дорогую, и поджигает её зелёной зажигалкой, которую специально для него разрисовал Кондраша. Юноша чувствует запах табака, поднимает голову на Серёжу, и смотрит так растерянно, после чего тянется рукой к пачке сигарет Трубецкого. Серёжа, отнимая свою руку, суёт пачку в карман штанов и смеясь произносит: –Леди курят сигареты в тонких розовых пачках. Кондратий дуется, но улыбается, ибо тоже вспоминает эту дурацкую песню двухтысячных. Рылеев сдал свой последний художественный экзамен, его аттестовали, и теперь остатки лета он может не думать ни о чём, просто наслаждаясь солнечным, тёплым Петербургом и Серёжиной любовью. Пока Кондраша думает об этом всём, Трубецкой подходит к стене дворца, забирает работы Рылеева, подходит к нему, тушит половину сигареты носком лакированного ботинка, выдыхает остатки дыма и берёт Кондрашу за руку, чтобы проводить того до дома. – Ой, Серёж, ты чего, давай я работы возьму, тебе же тяжело. Хотя бы половину отдай, они много весят, не надо тебе одному! – запричитал Рылеев, только сейчас заметив свои рисунки в чёрном художественном чехле в руках у Трубецкого. – Всё в полном порядке, мне не тяжело, в конце концов, я затаскивал пианино на третий этаж к себе домой, что же я, искусство твоё не унесу? – Посмеивается Серёжа, плавно, но строго ступая по набережной Фонтанки. Аристократ. После недолгой паузы Серёжа вновь подаёт голос: – У тебя же мама на работе? На работе. Я зайду к тебе в гости до её прихода. – скорее утвержает, нежели спрашивает. – Ну разумеется, ещё спрашиваешь! Я тебе покажу свой новый дом в майнкрафте, я строил его своими потом, кровью и другими жидкостями, между прочим в выживании! – рассказывает Рылеев, размахивая руками и широко улыбаясь. Трубецкой смотрит на эти ходячие эмоции и целует его в веснушчатую щёчку. Кондраша смущается, закрывает пальцами место поцелуя, которое все ещё горит огнём. Серёжа улыбается от этого. Они начали встречаться недавно, в мае этого года, когда в предпоследний день учёбы десятого класса Кондратий сумбурно признался тонкому эстету по имени Сергей Петрович в своих чувствах. Серёжа был влюблён в эту нежность еще с седьмого класса, и тут бац, и они уже вместе, правда, ещё ни разу они не целовались как настоящая пара, только лёгкие поцелую в щёчки или нос. Дальше не заходило. – От тебя вкусно пахнет карамелью, это те французкие духи, которые ты выкрал у матери? – спрашивает Серёжа, утаскивая Рылеева на другую сторону Аничкова моста. – Ага. Они тебе правда так нравятся? – смущённо спрашивает Кондраша. – Правда. Я бы хотел, чтобы ты пользовался ими чаще. – произносит Трубецкой, хмуро глядя вперёд, на светофор, который только что загорелся красным. Серёжа пробивается сквозь толпу к самому краю дороги, держа в одной руке картины Кондраши, а другой крепко держа этого самого мальчика за руку, поглаживая его тыльную сторону ладони большим пальцем. Он отпускает руку юноши и достаёт сигареты. Снова. Он вытягивает двумя аристократичными пальцами не менее тонкую сигарету с каким-то церковным запахом и закуривает её. Вторая за десять минут, что может свидетельствовать о том, что Серёжа нервничает, но виду старается не подавать. – Ты снова закурил. – хмуро констатирует факт Кондратий. – Я брошу. – улыбается Серёжа. – Ты лжёшь. – Я ничего не могу с этим поделать, я пытаюсь, но получается плохо, даже факт того, что мой отец узнал о моей пагубной привычке, никак не помог, я всё ещё курю, хотя скандал был ой какой, маменька даже плакала. Но я попытаюсь бросить ради тебя, сокровище моё. – спокойно произносит Трубецкой, выбрасывая недокуренную сигарету в лужу и утаскивая Кондрашу на Невский. Рылеев глубоко вздыхает и смотрит на Серёжу тяжёлым взглядом. Когда-нибудь эта зависимость сгубит эстета со смоляными волосами. Трубецкой явно услышал эти мысли в золотой голове своего мальчика, но виду не подал, лишь увереннее зашагал к метро. Слишком хорошо, что Кондраша живёт близко к метро Невский. Серёжа же расположился на Спасской, не особо далеко, но всё же жёлтая ветка. Он переехал туда недавно с проспекта Непокорённых, или как его прозвали в народе из-за кучи моргов: проспект Непохороненных. Не самое лучшее место для жизни в Петербурге. Проходя мимо Екатерининского собора, Серёжа улыбнулся, глядя на всех этих уличных художников, он всегда считал их картины моветоном, они были уродливы. – Не хочешь продавать здесь свои творения? – посмеиваясь спросил Серёжа. – Фу, Серёж, ещё что предложил! – скривил губы Кондратий, но при этом было видно, что ему тоже смешно. Они сходились во мнении насчёт этих картин, но не на счёт картин Кондратия. Сам Рылеев подумал, что там им и место, а Трубецкой был глубоко убеждён, что если он вдруг увидит это искусство возле этой католической церкви, то он будет обивать все пороги корпусов Эрмитажа, чтобы эту прелесть повесили на самое видное место. Или нет, он отправится прямиком в корпус Бенуа, который так обожает его светлый Кондрашенька и заставит их принять эту красоту в свои обширные залы. На счёт корпуса Бенуа. Они как-то ходили туда вдвоём. Рылеев любовался картинами, а Трубецкой Рылеевым. Это было начало июня этого лета и Кондратию надо было «набраться опыта», по мнению его глупых преподователей в художке, поэтому они сослали мальчика в музей, Рылеев выбрал Бенуа и потащил туда Серёжу. Трубецкой ещё помнит, что перед походом в зал иконописи, он купил Рылееву латунное кольцо в виде перьев за триста рублей у женщины с сувенирами. Кондратий больше никогда не снимал это кольцо, он даже мылся с ним, хоть и считал , что не заслуживает его, но это память о Серёже, о его любви. До Чайковского добрались без происшествий, правда, у метро Серёжа немного застрял и купил Кондраше его любимые жёлтые ирисы, несмотря на все протесты юноши. В остальном до дома Рылеева дошли быстро. Заходя в прохладный подъезд после пыльной и жаркой улицы, оба мужчины немного расслабились, поднимаясь на третий этаж пешком, лифтов в старом фонде быть не может. Первым в огромную трёшку забежал Кондратий, проверяя нет ли мамы дома. Пусто. Ни привета, ни ответа. Рылеев снимает с себя оксфорды, кидает по пути в комнату вещи, чтобы переодеться в домашнее и поставить букет в вазу. Серёжа во время всех этих манипуляций медленно разувался в коридоре и когда бешенный вихрь по имени Кондратий Фёдорович Рылеев унёсся обратно в пыльную темную комнату с зашторенным окном, Трубецкой медленно прошёл за мальчиком в комнату по старому паркету «ёлочкой», подбирая его разбросанные вещи. Уже в комнате он увидел Кондратия, который запустил на старом огромном компьютере, который невозможно сложить, потому что он больше похож на советский телевизор, майнкрафт и начал что-то строить в своём мире на выживании, удивительно, что он не выбрал творческий. Серёжа сложил все вещи Рылеева в шкаф, поставил картины в чехле около него же, открыл красные тяжёлые портьеры, впуская в комнату свет, а затем открыл и окно, впуская в комнату свежий воздух. Подтянув к столу старую табуретку с мягкой, дырявой обивкой к стулу Кондратия, Трубецкой стал наблюдать за тем, как Рылеев играет в майнкрафт, хмуря светлые брови, и то поднимая ноги на стул, то опуская босые пятки молочного цвета обратно на прохладный пол. Телефон засветился и из него полилась песня Крылья Наутилуса. Это означало, что Кондратию звонили. Это была его мама. Чуть не упав со стула Рылеев схватил телефон и произнёс немного нервное «У аппарата», забавно улыбаясь и жмуря смеющиеся глаза. Из этого разговора Серёжа понял, что мама Кондратия спрашивала про его экзамен, напомнила про обед и понадеялась, что её сыночек не привёл к себе в гости этого некультурного молодого человека, с которым так часто общается Кондратий. «– Как там его зовут? Ах, да, Серёжа, ты же знаешь, он мне совсем не нравится, он тебя развращает, да и я слышала, что он... ну... гомосексуалист, Кондрашенька, постарайся с ним не общаться, всё целую.» Конечно, Серёже следовало бы обидеться на эти слова матери Рылеева, но его это только развеселило. – Я слышала, что он гомосексуалист, не общайся с ним. Да я между прочим, моя горячо любимая матушка, тоже гомосексуалист, тоже мне, будет она указывать, с кем мне общаться и кого любить, разбежались! – сердился Кондратий, играя в майнкрафт. Серёжа улыбался так ласково и в какой-то момент поймал руку Рылеева с мышкой, положив обе его ладони себе на грудь, держа их при этом в своих руках. Кондратий непонимающе взглянул на него, явно ожидая ответа на вопрос, что это Серёжа сейчас делает. Но тот лишь молчал, и изучал каждый миллиметр любимого лица, а из его аквамариновых глаз струилась нежность человечества этого. Вдруг он что-то прошептал тихо-тихо, и из-за этого Кондратий ничего не понял. – Целованием ли предашь Сына Человечьего? – прошептал Серёжа, прикасаясь своими губами к мягким губам напротив. Кондратий был явно удивлён и напуган, но лишь первую секунду, он закрыл свои оленьи глаза и просто растворился в ситуации. Серёжа отстранился спустя пару мгновений, это был совсем детский поцелуй, без всякого французского. Медленно Кондратий встал со стула и направился к кровати, утаскивая за собой Трубецкого. Они упали на мягкий матрас, сминая одеяло в голубую полосочку из икеи, ложась лицом к лицу, оба были смущённые и нервные. Спустя пару мгновений Рылеев медленно приблизился к аристократичному лицу и впился в эти вишнёвые губы. Серёжа ненадолго завис, но перехватил инициативу, тихонько проходя языком по тёплым губам, пробиваясь им дальше и облизав чужие зубы. В воздухе стоял этот звук причмокиваний, но это не звучало пошло, это звучало так, как надо. Бледные музыкальные пальцы наследника рода Трубецких забрались под белую футболку с изображением Пушкина и Гоголя, как тех мужчин из криминального чтива, и начали тихонько оглаживать впалые бока, в то время как тёплые руки Кондратия перемещались с острых скул с бакенбардами на ледяную шею и обратно, они очерчивали треугольный кадык и крепкие мужские ключицы. Оба старались прижаться к друг другу плотнее, обнять до хруста в костях. Дверь в комнату распахивается, и с характерным звуком ударяется о стену комнаты подростка. Светловолосая женщина, довольно худого телосложения, стояла на пороге комнаты своего горячо любимого сына в явном шоке. Оба мальчика тотчас же отскочили друг от друга и тяжело дыша уставились на женщину. У Кондратия задралась футболка на животе, а волосы Серёжи больше напоминали воронье гнездо. У обоих были припухшие губы и всё ещё горящие глаза. – Анастасия Матвеевна, я... – начал было Серёжа, но женщина его перебила. – Вон из моего дома. – прошипела она с ненавистью, от которой можно было задохнуться. И тут же в Трубецкого полетел стакан с канцелярией, что стоял на столе у Рылеева. Стакан пролетел мимо не попав в цель, но сами принадлежности градом рассыпались по кровати, отчего Кондратий звонко вскрикнул и закрылся тонкими руками, по привычке было Серёжа дёрнулся к нему, но вовремя опомнился и вскочил с кровати, стоя ровно, как бывалый адмирал, и глядя прямо в глаза женщине своим нечитаемым взглядом. Напряжение можно было резать ножом. Тут уже вскочил Рылеев, подбегая к своей матери и хватая её за руку, начиная что-то громко тараторить. Из этого потока Трубецкой наконец улавливает связанную речь. – Мам, мама, послушай, пожалуйста, подожди, он не виноват, это всё я сам! Сам, слышишь? Он совсем не виноват, это была моя идея, я сам предложил, мам! – явно в панике тараторил Рылеев , начиная задыхаться от стресса из-за своей астмы первой степени. – Не виноват?! Я в жизни не поверю, что это была твоя затея! Милый мой, не выгораживай его, я же знаю, что ты не такой как он. – пыталась втереть это своему сыну в сознание Анастасия Матвеевна. – Я такой же как и он! Я тоже гомосексуалист! – вскричал Кондратий, умоляюще глядя на мать. – Хватит! Я не верю тебе, ты нормальный, а если нет... Мне даже думать страшно! Но если это правда, то всё будет хорошо, мой милый, мы тебя вылечим от этого. – произнесла женщина. – Ну а ты! – вскричала она обращаясь к Серёже. – Вон из моего дома, и чтобы к сыну моему больше не приближался, прочь! Серёжа смотрел то на эту ненормальную женщину, то на Кондрашу. И вдруг Рылеев разревелся, кидаясь к Серёже и начал целовать его лицо, щёки, нос, скулы, губы, уголки губ, виски, везде, где дотягивался. Серёжа медленно отстранил от себя Кондрашу и оторопевшим взглядом впился в его глаза, после чего крепко сжал его ладонь. Мать Рылеева снова начала что-то орать, она кидала в Трубецкого, всё, что попадалось ей на глаза и всё, до чего у неё дотягивались руки, крича о том, чтобы Серёжа проваливал отсюда и больше никогда не врзвращался. Трубецкой лишь бархатно смеялся, вылетая в длинный коридор просторной трёшки, утаскивая за собой Рылеева, что якорем прицепился к его руке. Оба обулись за секунду и вылетели в подъезд под гневные крики женщины, что доносились из квартиры, она кричала что-то про то, что ей стыдно перед людьми и что Кондратию помогут врачи и они вылечат его гомосексуализм. По ступеням вниз слетели самолётом, так же быстро вылетели из подъезда. Оба звонко-звонко смеялись, в этом смехе не было никакой грусти, боли или чего-то от истерики, им было просто смешно с ситуации и с Кондрашиной мамы. Они даже не думали о том, как теперь Кондратий попадёт домой и как он будет смотреть матери в глаза, или о том, что Анастасия Матвеевна точно сообщит об этом родителям Серёжи, и они хоть и не гомофобы и сына своего всегда и во всём поддержат, но чёрт знает, вдруг они остро отреагируют. Вот такая она, беспечная молодость, полная любви, детской наивности, юношеского максимализма и безрассудства.