Horizon Line.

Населённый пункт неподалёку от города Ларедо, Техас. 1986 год, 2 августа. Городок с населением в несколько тысяч человек, который Хосок любит всей душой, считает своей отдушиной, тает в удушающей духоте лета. Сосредоточиться было сложно — хоть окно и было раскрыто настежь, а восточный ветер ласкал его тюль, прямо заплывая в комнату на втором этаже их дома. Парень, впившийся несколько минут назад взглядом в печатную машинку, наконец, отрывается от этого невероятно увлекательного занятия и рывком поднимается из-за стола, подходя к окну. Футболка из-за горячего тела прилипает в худощавой груди, когда Хосок небрежно оттягивает её пальцами, смотря на пробегающих мимо детей, которые на велосипеде пытаются друг друга обогнать, практически вылетая с тротуара на пустую дорогу. Улицы, можно сказать, тонкие, узенькие, дома стоят в ряд друг с другом, а ещё одни напротив; напротив дома Хосока, например, каждый вторник уже несколько недель играют на скрипке вечерами. Он старается всегда успеть к шести пятнадцати по местному времени. Приятно вслушиваться в чьи-то душевные переживания, так похожие на его собственные. Хосок знает этого парня, его зовут Тэхён. Вроде он переехал, когда Чону было семнадцать, да так и остался тут; иногда кажется, что тому очень одиноко, но Хосок уверен, что тот справляется. По крайней мере, у него уйма кричащих детей и подростков под окнами, которые искренне восхищаются его игрой. Как хорошо было, когда ты ребёнок. Мир кажется таким большим и таким маленьким, а мама — самым ценным, как и все игрушки в твоей комнате, любишь сладкое, которые тебе помногу есть не разрешают. Так себя помнит сам парень. Сейчас ему двадцать один, а порой он чувствует себя просто отвратительно, потому что в детстве его никто не предупреждал, что далеко не все в этом мире будут любить тебя, не всё всегда будет так, как ты сам захочешь. Однажды Хосок это осознал и принял, хоть и с болью, но по –другому было никак. Любить тебя будут единицы, но этой простой единицы будет хватать тебе до конца жизни. Сполна. Хосок тоже не верил в это, когда читал разные книги про любовь. До одной поры его рассказы были приключенческие, когда он был младше, а потом… его захлестнуло то чувство, о котором говорили в миру на протяжении всей истории человечества. Любовь. Сначала Хосок не верил, потом ему и вовсе было страшно от того, что внезапно разлилось в его груди, когда он впервые влюбился. Да-да, именно влюбился. Оказывается, в таком плане он был далеко не скептиком, как ему казалось до его пятнадцати. Но та была влюбленность, которая не привела ни к чему, кроме нескольких дюжин стихов и драматичных строчек. Он писал в местной газете сколько себя помнил, у него даже вышло сотрудничать с издательством, когда мама подначивала его отнести что-то из своих «произведений» в местную газету. Мама уехала в Ларедо, Чон же остался здесь. Он публикуется уже несколько лет каждую вторую пятницу месяца. Относит он произведения еще в среду, а потом местный почтальон Чонгук, каждый день привозящий выпуски вкусно пахнущих типографией газет, хвалит его за новые главы; Хосок видел, как Тэхён выходил его встречать как-то ранним июльским утром, пока Чон наблюдал из своей ванной тот тоскливый взгляд, которым Тэхён Чонгука провожал. Эх, любовь. Влюблённость, чувства — иногда они так мешают, но без них не справишься. У его друга, Намджуна, была депрессия — недавний феномен, которым страдали во все века. Но он нашел свою любовь и уехал с ней в столицу, иногда присылает смешные фотографии по почте. Хосок благодарен, что тот про него не забывает, несмотря на возраст и расстояние. Ему кажется, что Намджун — один из тех единиц, кто его действительно любит. И это взаимно. Чон помнит, что делал его одним из персонажей одного из своих рассказов — герою нужна была помощь, а Намджун выступил в лице пожилого мужчины, который сидел на лавочке с тростью и подсказал верное решение. Далеко не прямо, намеками, но это того стоило. Потом его буквально преследовали некоторые пожилые дамы с его улицы, спрашивая, что за чудесный мужчина стал вдохновителем писателя. Хосок тогда хихикнул. Он мог часами проводить с сигаретой в руке, в старых потертых джинсах и, не отрываясь от листов и своей новой печатной машинки Underwood, писал всё новые и новые истории. Он ещё и зарабатывал на этом неплохо, одни плюсы. Писать для Хосока стало сродни вдоху после долгой задержки дыхания, когда становится свободней и легче. Он много что любит — свои футболки, подаренные бабушкой, собственноручно связанный свитер светло-зеленого цвета; лето, кофе и зеленый чай, сигареты, крепкие, как удары судьбы. Хосок ненавидел мороз, потому что становилось так тоскливо его чувствительной натуре, что жить хотелось по минимуму. Но он никому не расскажет, как он любит то, что пишет сейчас. История, проходящая сейчас сквозь души его читателей, пронизывая их мурашками (так даже Тэхён сказал, грустно улыбнувшись). Сейчас история его больше похожа на эпизодическую новеллу, в которой участвуют двое. Пока что двое. Она выходит раз в две недели, занимает целый разворот мелким шрифтом в газете; Чонгук признался ему, что никогда не читал газеты, но все выпуски с его историями хранит в одном из ящиков, с невероятным интересом перечитывая уже заученные строки. Парень, любящий тусоваться и его давняя подружка. У этого парня длинные волосы, светящиеся темным шоколадом на солнце. Горьким, как влюбленность его подруги. Хосок хмыкает, когда просматривает листы с новым из сюжетов, который нужно будет отдать уже завтра. Лида, Лидия Лоуренс, парень Том, Томас Маккензи, клишированные имена, которые Хосок никогда не встречал. Их фамилии встречались лишь единожды, в самом начале, но на всякий случай — Хосок составляет анкеты персонажей, подолгу собирая их по песчаным крупицам характеров и поведений. Лида — дерзкая девушка, имеющая яркие завитки медных волос. Томас встретил её на ранчо, когда та ехала мимо, преспокойно крутила педали, когда внезапно под её колеса угодил камешек, не особо большой и не особо маленький. Она дала по тормозам и почти врезалась в мирно курящего на дороге возле калитки Томаса. Столкнувшись нос к носу первое, что сделала Лидия — дала тому по лицу, воскликнув «Да как ты смеешь?» Ничего не понимающий Томас перехватил её руку и хихикнул, бросив, что у неё забавное лицо. Девичий настрой тут же сдулся, та озадаченно хлопнула накрашенными ресницами, пока слезала с велосипеда крайней модели выпуска. А потом тот пригласил свою новую знакомую в дом, приговаривая, что там полно газировки, еды и новых песен из магнитофона владельцев. Так и начались их приключения. Хосок спрыгивает с подоконника, с несколько минут отдаваясь приятной ностальгии, а после достает самый первый выпуск, так сказать пробный. Он с любовью перечитывает эти строки, написанные, казалось бы, не так уж и давно, а позади уже столько дней, эмоций и моментов; он настолько предался чувствам, что сновав сел за печатную машинку — уж больно нравился ему механизм и звуки, которые она издавала. Этот звук печати новых слов, складывающийся в новые, неповторимые истории одного практически неизвестного писателя — бесценен. Писать он заканчивает глубоким вечером, решив принести сразу две главы и разбить их на ближайший месяц. Кажется, выпуски будут чуть толще, чем обычно. Намджун предложил ему не так давно издать свою книгу про этих двоих, о чем тот всерьёз призадумался, каждый раз бросая взгляд на выпуски газет. И что-то в этом есть. Он знает, может сказать с уверенностью, что все в его городке захотят приобрести печатный сборник; не купят этот его вымышленный экземпляр несколько человек — дети, не умеющие читать, слепая старушка, которой все зачитывает её внук — Хосок видит их вечерами, когда на лавочке курит, и Юнги с его компанией. Потому что подростки и чуть старше, как правило, газеты не читают, особенно те, про кого Хосок сейчас думает, редактируя текст. Знает, что в издательстве все равно сделают все как нужно, но всё равно старается, чтобы их местные редакторы страдали из-за его небольшой неграмотности так сильно; у него на полке также есть целая куча сборников по языкам — он пробовал писать на других, но пока не решался на что-то большее, чем текст с описанием его рабочего места. За годы писательства и некоторые моменты абсолютного нежелания к письму этому возвращаться он изредка развлекал себя небольшими текстами с описанием, чтобы навык не потерять, хоть и никогда не страдал этим. Хосок вздыхает грустно, отрываясь от печатного станка. Он в Томасе тоже по уши, как и Лида. Они похожи, очень. Правда он все-таки не девушка, да и волосы у него далеко не рыжие. А жаль. Может, своему Тому он бы тоже понравился. Кто знает.

***

Хосок едет на велосипеде закатным вечером седьмого августа, по склону одного из холмов, чтобы доехать до следующего, более высокого. Его волосы тёмные топорщатся под внезапным порывом ветра, джемпер синий распахивается, закрывая яркую заплатку под его руками, его джинсы синие, старые, но любимые, затянуты тугим ремнем. Он останавливается, впиваясь глазами в горизонт. Где-то вдалеке залив, граница с Мексикой кажется невозможно далекой в закатном тумане. Недалеко на отшибе стоит дом, из которого доносится приглушенное радио, играющее, очевидно, на всей возможной громкости, потому что Хосок вполне способен разобрать слова, хотя сам дом видит чуть поддёрнутый туманом, ибо тот на приличном таком расстоянии. Хотя, может ему кажется и никаких слов он на самом деле не слышит. Он едет дальше, посвистывая себе под нос, проезжает как раз мимо этого дома уже через несколько минут, минуя его, двигаясь по протоптанной дороге. По ней проходят и проезжают на машинах чаще, чем любой человек моргает, поэтому видеть её такой необычайно пустой слегка странно, в то же время волнительно, будто что-то должно произойти, и это «что-то» совсем близко. В нескольких шагах… Чон вздрагивает, когда его зовут негромким «эй!» не совсем вежливо, но внимание привлекает мгновенно — это он понял только что, повернув голову в сторону голоса с такой скоростью, что спина неприятно хрустнула, как и шея. Местная «молодежь», хотя по факту ровесники самого Хосока. Парень перед ним, кажется, его зовут Джеральд, коротко Дже. — Что-то не так? — уточняет Хосок, в этот момент позади оказывается самый популярный из их городка, известный своей общительностью, любовью к вечеринкам и шумным, веселым вечерам, Юнги. Он тут же отрицательно мотает головой, из-за чего его черный реднек разметался из-за ветра, ничуть не испортив его внешний вид. — Все путём! — отвечают ему, а после косятся куда-то на багажник его велосипеда, а Чон пытается вспомнить, что там такого интересного, что они так яростно пытаются как бы невзначай туда заглянуть. — Ох, хорошо. Так, вам что-то нужно? — Хосок не смотрит ни на кого бегая взглядом от одного к другому, тормозя свои метания только на Юнги. Ему отвечают быстро: — Мы увидели у тебя газету, ты, кажется, Хосок с седьмой улицы? — ранее озвученный кивает, Юнги вздёргивает проколотую бровь, — мы просто жарим мясо и нам очень срочно нужна какая-то бумага, чтобы раздувать огонь, у тебя нет какой-нибудь ненужной тетради или газеты? Пойдёт даже обычный лист, — необычно молчаливый Юнги слегка ухмыляется на последней фразе. Хосок тем временем поворачивает голову и натыкается на новую газету, лежащую преспокойно у него в корзинке. Он пожимает плечами и тянет к ней руку, после неловко осматриваясь, когда он чуть опускает поднятую руку с газетой, не зная, кому её передать. Юнги перехватывает его взгляд и решительно протягивает свою руку. Хосок слегка виснет, но послушно отдаёт, вскидывая в удивлении брови, когда тот начинает листать ту задумчиво, выуживая два листа и протягивая остальное своим друзьям. — О, это новый про Тома и Лиду? — Юнги кивает, улыбаясь, пока Хосок в небольшом ступоре пытается переварить только что услышанное. Тем временем они продолжают, Чон не заметил, что подошло ещё трое — Джейсон, Майкл и Эванс, Хосок сейчас чувствует себя настолько не местным из-за корейских корней, но старается об этом сильно не думать. Юнги, даже если судить по его имени, тоже не американец, возможно, эмиграция? миграция? Он думает о том, чтобы спросить. Тем временем вышеупомянутый бережно складывает листы дважды, опуская руку, чтобы вернуться к разговору друзей. Хосок тянет губы в улыбке слабой, а после один из парней, кажется, Джейсон — он до сих пор не может запомнить имена, предлагает: — Хэй, не хочешь с нами? — Чон брови поднимает удивленно, почему-то оглядывается по сторонам, после неуверенно кивнув. Он знает буквально всё про эту компанию, может быть именно из-за этого так легко соглашается, а может дело в Юнги и жалком желании Хосока стать к нему ближе. Он может честно сказать, что не жалеет о своём решении — когда он тормозит велосипед возле калитки, оставив тот у входа, из дома вышло ещё двое, Чон с удивлением узнал в одном из них ещё одну местную знаменитость — Пак Чимина, который сейчас поправлял светлые волосы, зачесанные в красивую прическу, а после помахал ему рукой, пока Хосок рассматривал его новенькие джинсы-клеш и джинсовую куртку. Такая мода сейчас на джинсу, на кого не посмотри — все в джинсах. Он мысленно оглядывает сам себя, понимая, что от Чимина ничем не отличается. У его семьи своя сеть придорожных кафе, раскиданных по всему Техасу, помнится Хосоку, Томас и Лида тоже как-то были в одной из таких кафе. Когда Юнги с его компанией ушли на задний двор, а Чимин остался с Хосоком наедине, Пак хитро глянул на него из-под цветных очков и бросил заинтересованно: — Когда новая глава? Чон хлопает глазами, а после до него доходит, он выдыхает, улыбаясь: — Вчера вышла, Чонгук должен был завезти, ты не смотрел почтовый ящик? — Чимин отрицательно мотает головой, забираясь на стол, когда достает одну из газировок, протягивая парню. Хосок мычит благодарно, узнаёт о Чимине за десять минут кажется, всё, что тот может ему рассказать. Пак хохочет в голос, почти падая со своего места, и именно в момент, когда Чон подхватывает Чимина под локоть, чтобы тот не улетел лицом в пол, заходит Юнги. — Чимин, полегче, — Тянет тот последнюю букву, когда Пак улыбается, замечая взгляд Хосока, замерший на последнем. — Джейсон уже закончил? Я дико голодный, — Хосок не понимает, почему тот так быстро ретируется, слегка (не слегка) подмигивая ему, а после понимает — кроме него и Юнги в этой комнате больше никого. — Боже, они такие шумные, — выдыхает Юнги, сжимая пальцы на переносице, но все равно легко улыбается. — Мне кажется, что вы весьма дружные, разве нет? — Очень дружные, — тот соглашается, развернувшись к нему, — скоро всё будет готово, надеюсь, что ты проголодался, потому что мясо действительно будет вкусным. Я сам его делал, точно тебе говорю. — Чон кивает на его слова. Они молчат всего ничего, потому что Хосок робко интересуется: — Ты читаешь истории Томаса и Лидии? — Конечно, — Юнги удивленно вскидывает бровь, убирая упавшую челку за ухо; Хосок находит это очаровательным, — Знаешь кого-то, кто не читает? Мне нравится, — Юнги достает свернутую газету, разворачивая аккуратно листы, — Я забрал, потому что не успел прочитать. Хочешь, вместе почитаем? К этому времени он уже сел на диван, заваленный чьими-то вещами, предусмотрительно скинув их в сторону, сделав тоже самое с вещами, лежащими рядом, освобождая тем самым место для Хосока. Чон садится рядом, старается смотреть в газету, но его взгляд неумолимо ползет обратно к черным, слегка вьющимся волосам. Возможно, медные кудри Лиды в какой-то степени были взяты из того, что Хосок видел прямо перед собой именно сейчас. Юнги, обрамляемый закатными лучами солнца, ползущими из распахнутого окна, не закрытого никакими занавесками, прекрасен. Хосок молчит, смотрит на него — в газету он перестал смотреть ещё давно, потому что успел уже выучить текст практически наизусть, пока они проверяли его вдвоем с редактором перед выпуском их газеты, которую они единогласно решили называть «журнал». — Мне кажется, что Лидия всё-таки влюблена в Томаса, — Юнги, оторвавшись от чтения практически через пятнадцать минут, смотрит на Хосока, — а ты как думаешь? Чимин уже спел задать этот вопрос, хихикая, егт много кто спрашивал об этом, но как это спрашивает Юнги, склонив голову к нему в молчаливом жесте заинтересованности, заставило его заволноваться. Он скомкано произнёс: — Думаю, что ты прав, — добавляет, чуть подождав, — мне даже жаль её — Отчего же, — Юнги поворачивает к нему голову, — Томас влюблён не меньше, — Хосок вскидывает брови. — Думаешь? За такими объяснениями они просидели ещё с полчаса, пока Мин Юнги активно доказывал ему, автору этих историй то, что чувствовали, чувствуют и будут чувствовать персонажи его взглядом. Потом им пришлось оторваться от своего разговора, превращающегося в монолог Юнги, потому что их наконец позвали вглубь дома, включили песни на магнитоле; Хосок даже в телевизор уставился на несколько минут, но быстро оторвался. Всю следующую неделю, прописывая новую главу с уже каким-то более вдохновленным выражением лица (это не его слова, так сказал Тэхён, когда увидел его, «влюблённо глядящего в небо») Хосок думал о том, чтобы начать публиковаться раз в неделю. Он думает, что этому только обрадуются. В магазине шумел телевизор, Хосок же, подхватывая пакеты, неторопливо шел по улице, отдавшись приятным, ещё свежим воспоминаниям. Юнги в тот момент был прекрасен, таким красивым, близким и одновременно далеким. Хосок не мог себе представить, что когда-то окажется настолько близко к нему. Закат в тот день был необычайно красив, линия горизонта окрасилась в летний алый, такой необычайно яркий, что не оторвать глаз. Но Хосок смотрел ведь далеко не на закат. «Яркие голубые глаза устремились прямо на него, когда девушка, свесив ноги с забора, освещалась лишь закатным солнцем. Её лицо и волосы — необычайные рыжие кудри, от которых невозможно оторваться, казалось, сияли вместе с алым закатом. Том смотрел и понимал, что не может оторвать взгляд. Они пришли сегодня сюда ради красивого заката после изнурительно июльского дня, но Томас решил, что на закат можно посмотреть в другой день, пока Лида молча смотрела на линию горизонта, провожая этот день как один из самых запоминающихся. четырнадцатое июля, тысяча девятьсот восьмидесятый год» Я буду молчать и смотреть на горизонт, в ту точку, где земля сливается с небом.

***

Юнги удивленно поднимает брови, когда застаёт Хосока на выходе из издательства. Так он и узнаёт, что Хосок — автор его любимых рассказов, после чего почти что бьёт его своим новеньким дорогим журналом по несчастной каштановой макушке. На нем простые светлые джинсы и, очевидно, его любимый бомбер, раз он видит его в нём уже второй раз. — Итак, ты давно пишешь, не так ли? — Юнги задаёт так много вопросов, что Хосок сначала слегка теряется, но после активно продолжает его беседу и отвечает на все-все вопросы, которые приходят в голову Юнги таким большим количеством, что кажется, будто они сидят на этой лавочке уже несколько дней, но это даже веселит. Хосоку всегда было приятно слушать то, что думают о нём люди, точнее, о том, чем он делится, о чём пишет. — Я, на самом деле, не такой болтливый, — выдыхает Юнги, сцепив руки в замок. Хосок с каждой секундой находит в нём всё больше красоты. Тем временем он продолжает, — это зависит от собеседника и моего настроения, — Чон понимающе кивает. Сейчас они заворачивают на седьмую улицу, Юнги отчего-то тормозит на первом же доме, но после неуверенно оборачивается, махнув рукой. — Не хочу домой, — Хосок смотрит, решает в голове, задать ли уточняющий вопрос или не стоит. Тут, кажется, всё очевидно. — Ох, мы оказывается не так далеко живём друг от друга, — он показывает на свой дом, Юнги задаёт вопрос, вертящийся на языке у обоих: — Каким образом мы, живя несколько лет на одной чертовой улице почти ни разу не пересеклись? Хосок пожимает плечами: — Может, ты просто меня не запомнил. У меня не такая яркая внешность. — Ох, камон, мы с тобой практически единственные корейцы в этом месте, — Юнги всплескивает руками в воздухе, едва не задев Хосока. — Тогда не знаю, — хихикает он, подходя к своему дому, а после предлагая тому зайти к нему. Ему, в целом приглашения не нужно, он просто заходит в его дом, разувается, а после выдает ещё не успевшему снять обувь Чону: — Хочу посмотреть на твоё рабочее место, покажешь? Юнги, оказывается, тоже хранит почти все выпуски газет. Хосок дает ему почитать что-то из черновиков, пока делает на первом этаже чай. Тэхён, смотрящий из окна напротив на сосредоточенно рассматривающего печатную машинку Юнги и стоящего рядом Хосока, улыбается, доставая скрипку. Время поиграть что-то, чтобы подразнить влюблённые сердца в предсумрачном вечере. Хосок, слыша не привычную грустную мелодию, а будто взволнованную, окрыляющую что-то внутри, бросает взгляд на улыбающегося Кима; поворачивается снова к Юнги, который тянет к нему газету с явным интересом на лице. Он готов вечно рассказывать ему всё, о чём тот попросит. Закат раскрашивает небо, заливает горизонт тёмным, насыщенным цветом. Все появляется, чтобы исчезнуть, но лишь одно навсегда останется неизменным.

***

За всего пару недель Хосок успел влиться в эту шумную компанию настолько, что они каждый день приходят на его тихую седьмую улицу, чтобы позвать его на дачу Майкла — тот самый дом на «отшибе» оказался его, чтобы хорошо провести время. Хосок никогда не против их своеобразного подхода к тому, чтобы позвать его гулять, но сегодня, когда он услышал как его окликают, неспешно подойдя к окну первое, что он увидел — улыбающегося Юнги, сидящего на плечах у Джейсона, тот сидел на плечах у Эванса, тем самым они трое доставали аккурат до окна второго этажа. — Вы давно акробатами заделались? — Хосок борется с желанием подхватить Юнги под локоть, не желая нарушать личных границ, но в один момент эта конструкция ощутимо трясётся, пока Хосок торопливо хватает парня. Тот обхватывает руку в ответ, образуя тем самым более надёжное удержание его от падения с приличной высоты и возможных переломов. — Хо, подними его, эти двое сейчас упадут, — внезапно снизу раздаётся голос Чимина, пронизанный беспокойством и тревогой. — Падайте на траву, меньше вероятность разбить голову, — Чон забирается на подоконник, протягивает Юнги вторую руку, тот уверенно и без сомнений берётся за неё и, оказываясь на подоконнике, легко спрыгивает. Позади них раздаётся облегченный выдох и два стона. Хосок тоже облегченно выдыхает, чуть сильнее сжав предплечье Юнги. — Если решите такое повторить, будьте осторожнее и поставьте на самый низ Майкла, он выше всех нас и определённо спортивней, — Юнги хлопает его по спине на уровне лопаток. — Окей, но больше я так не залезу; мне всего двадцать, а ноги уже не сгибаются. Они выходят из его дома, когда тот уже переодевается в свои светлые широкие (ненавидит узкие, потому что считает свой зад слишком тощим для такого) джинсы, натягивает белую футболку под непроницаемый взгляд Юнои и, не успев толком застегнуть свой бомбер, оказывается вытянутым на улицу к своим друзьям, которые свистят громче проезжающих машин, завидев их переплетённые руки. Однако никто из них не спешит отпрянуть друг от друга, Юнги тянет его к толпе, чтобы шумной толпой выйти с седьмой улицы и предаться ощущениям от вечерней прогулки последних августовских дней. Хосок всё ещё думает о том, чтобы выпускаться раз в неделю, его друзья на этот счёт кивают, едва не хлопая, но убеждая Хосока в том, что бы тот слишком не заработался. У Хосока почти дописана история Томаса и Лидии, даже начат новый рассказ, он может спокойно себе писать до конца года, и у него будет время на полноценный отпуск с походом к редактору раз в неделю. Юнги тоже кивает ему на его вопрос о публикации, добавив: — Для меня их чувства становятся всё более заметными. Какой у них конец. Хосок задумывается. У него остаётся две главы до конца, он мысленно успевает подсчитать, сколько написал, пока мешкает, отвечая Юнги неоднозначно: — Для каждого свой смысл финала, Юнги. Не порть интригу, — он легко улыбается, чувствуя недовольное цоканье и слабый толчок в правый бок. Вечеринка бурлит страстями, играют одни из новых хитов, покоривший сердца людей. Хосок танцует с Чимином под новую, образовавшуюся буквально пару лет назад группу «Modern Talking»; Чимин пропевает строчки нараспев, сладким голосом, который чарует каждого в комнате. После его исполнения «You’re my heart, you’re my soul» Хосок спрашивает, почему тот всё ещё не знаменит. Чимин хихикает, пропев что-то про то, что он ещё молод, и что время всегда есть. — Мда, что правда, то правда, — когда Джей переключает на Rockwell, последние пару лет доносящийся из каждой мусорки, Хосок вышел покурить, присев на крыльцо. Он задумчиво закуривает, пропуская дым в лёгкие, когда фраза, ставшая легендой, доносится до его ушей: «I always feel like somebody’s watching me» Как бы странно это не не звучало, именно в этот момент он чувствует на себе чужой взгляд. Он едва успевает повернутся, когда Юнги садится на деревянные ступеньки слева от него, расставив ноги и уложив на них локти. Сцепленные в замок руки. Хосок смотрит в его сторону, смерив положение тела — теперь он сидит в пол-оборота от Юнги, резко скидывая пепел в пепельницу с такой силой, что, кажется, у него скоро отвалится всё целиком. — Ты чего не там? — задаёт вопрос Хосок, склонив голову вбок. Юнги щурится ещё больше, так, что почти не видно цвета его глаз. Его реднек сегодня слегка завит, волосы развевает ветер; Хосок видит эти очаровательные кудри, смотрит, не отрывая взгляда, пока не слышит вопрос наконец подавшего голос Юнги. — Какой финал у Тома и Лиды? — Хосок усмехается, сделав последнюю затяжку перед тем как, потушив сигарету, обернуться к нему. — Ты не останешь, да? — Юнги кивает, в подтверждение припечатав твёрдым: — Ты прав. Так что? Хосок поворачивает голову в сторону, задумавшись. День неспешно перетекает в вечер, Чон помнит, что они всегда сидят вместе на закате. Хосок хочет встретить с ним и рассвет, провести день, вечер и ночь. — Я не знаю. Ещё не дописал. — Он слышит хлопки сзади, готовившись увильнуть от вопроса, на который всё-таки есть ответ, но он ни за что в этом не признается. — У тебя наверняка есть хоть какие-то идеи, — Юнги обрывает его попытку бегства на корне. Чон снова садится на грязную ступеньку, но кого это волнует, правда? Он смотрит на тёмную джинсу Юнги, впившись взглядом в его коленку. Ему идёт клёш, эта кофта сверху тоже подходит его волосам и цвету; накинутый бомбер, кажется, не его. Он чувствует, как по плечам бежит холод, всё понимая. Хосок говорит быстрее, чем думает: — Зависит от того, какой финал будет у меня. Мин щурится, его лицо расслабляется. Он слышит, как джинса трётся о покрашенную древесину, а когда поворачивается, Юнги уже сидит, касаясь его колена своим. Близко. Очень близко, пожалуй. — Расскажешь? Хосок выдыхает, вернув к нему блуждающий взгляд. — Расскажу, — он понимает, что от него не отстанут. — У меня есть свой Томас. Я люблю этого персонажа и человека, из-за которого он появился. Но я понятия не имею, как он относится ко мне, и это большая проблема, Юнги. Я боюсь, что он не примет моих чувств, я боюсь себя за то, что я такой. Я долгое время считал себя неправильным, больным. Но после того, как нетрадиционную ориентацию исключили из списка психических расстройств, мне было восемь. Тогда я ещё учился в школе, наши преподаватели вбивали нам в голову всякий бред, может ты помнишь. Но со временем, когда расцвет гомофобии в нашей стране сошёл на нет, я все ещё боюсь. Хосок чувствует себя так, как будто исповедался, хотя христианства никогда не придерживался, как и какой либо веры. Тем временем он продолжает: — Финал истории зависит от того, примет ли меня и мои чувства мой Том. Но не знаю, когда это произойдёт и случится ли так, что он когда-нибудь узнает о моих чувствах. Юнги молчит минуту, катает язык по рту — Хосок видит, когда тот касается щеки, чуть выпирая. А после, поднимая уверенный взгляд — Хосок поражается тому, насколько его любимый человек может быть настолько разным и насколько Хосок любит, без шансов на спасение, которое ему не так уж и нужно. — Мне было не так сложно принять себя, у меня понимающие родители, — спокойно произносит он; эти слова врезаются в мозг, но смысл все ещё отказывается быть понятым. Прежде, чем Хосок осознал, что тот сказал, Юнги приблизился к нему и, не дав издать и звука, прижался к его губам. — Я конечно, не Том, я Юнги, но я тоже неплох, не считаешь? — Нет-нет, — Хосок берёт его руку в свою, сжимая и произносит едва слышно: — Ты — мой Томас. Юнги ухмыляется, ныряет в раскрытые руки, которые тут же окольцовывают его в надёжные объятия. — Тогда ты просто обязан мне хороший финал. Хосок, чувствуя, как бьётся его сердце, выдыхает. По-другому и быть не может. Он озвучивает свою последнюю мысль, когда Юнги подлезает к его лицу, совершенно игнорируя запах сигарет, витающий вокруг них, снова прижав его к себе жадным поцелуем. — Получше прячь свои рисунки, местный талант, — Хосок улыбается, когда они поднимаются с места, держась за руки: — Специально положу на видное место, чтобы ты увидел всё. Юнги улыбается, сжимая его руку. Хосок для него давно был ближе, чем кто-либо и желанней любого человека в этом городе. Чимин вскоре уедет покорять эстраду Нью-Йорка, Хосок и Юнги отправятся следом для того, чтобы «T&L» прогремела на весь мир, а все они уверены, что так и произойдёт. Но они никогда не пропускали ни один из закатов, окрашивавших линию горизонта. Хосок же обещал счастливый финал, верно? В конце концов, у меня есть то, что навсегда останется неизменным.